Мой мишка

Брендон
Четыре дня. Девяносто шесть часов оглушительного молчания, прерываемого только стуком моего собственного сердца о ребра. Я отключил телефон после первого же звонка отца, вырвал шнур стационарного из розетки и зашторил окна. Мир сузился до размеров моей спальни.
Я не смотрел новости, не читал заголовков, но знал, что там творится. Мое признание разобрали на цитаты и мемы. Романтик и идиот – два самых частых эпитета.
На исходе четвертого дня дверь скрипнула. Я повернулся, укладываясь лицом к стене.
- Я не голоден, - пробормотал я в подушку.
В ответ не было ни слова. Только тихие шаги по ковру. Потом край матраса прогнулся под маленьким весом.
- Я принес не еду, - сказал Джимми. Его голос, обычно такой дерзкий и звонкий, звучал непривычно серьезно, почти взросло.
Я перевернулся. Младший брат сидел, поджав ноги, и смотрел на меня не с жалостью, а с каким-то суровым пониманием.
- Ты посмотрел расписание? – спросил Джимми
- Зачем?
- Завтра же матч с «Бульдогами».
Горькая усмешка исказила мои губы.
- Меня там не будет. Фредди уже, наверное, примерил капитанскую повязку.
- Потому что ты сдался? – в голосе Джимми прозвучал вызов. – Ты все сжег на своем интервью. Всю свою крутую карьеру, весь этот… этот цирк. Ради нее. Значит, это было важно. Так? Значит, это не было ложью?
Мои глаза закрылись.
- Это ничего не изменило, Джим.
- Изменило! – брат ударил кулаком по матрасу. – Ты показал всем, что ты не просто манекен! Что у тебя внутри что-то есть! А теперь ты валяешься тут, как тряпка, и позволяешь им всем думать, что они были правы! Что ты – ошибка! - Джимми вскочил на ноги, его лицо покраснело. – Ты обязан выйти на это поле. Не ради папы, не ради тренера. Ради себя. Чтобы доказать им всем, какого капитана они потеряли из-за своей тупости. Чтобы они, глядя на тебя, поняли, что проиграли не просто игрока, а… а человека. Самого упрямого и дурацкого, которого я знаю!
В комнате повисла тишина. Я смотрел на брата – маленького, взъерошенного, полного веры там, где у меня самого ее не осталось ни капли.
- А если я больше не могу? – тихо спросил я, впервые за долгое время говоря правду без прикрас.
- Тогда просто выйди и покажи самому себе, что ты ошибаешься, - проговорил Джимми. – Мой брат самый сильный из всех, кого я знаю. Он бы не сдался так легко.

Раздевалка перед матчем гудела, как растревоженный улей. Но когда я переступил порог, звук резко оборвался. Десятки глаз уставились на меня. Удивление, неловкость, злорадство. Фредди, уже с капитанской повязкой на бицепсе, презрительно скривился.
- Ну посмотрите, кто вернулся с того света, - проворчал он. – Пришел за своими щитками?
Я не ответил, лишь молча прошел к своему шкафчику. Из своего кабинета вышел тренер Бейкер. Его взгляд скользнул по мне, будто оценивая инструмент на исправность.
- Райн. Ты в старте. На позиции раннинбека. Капитаном будет Фредди. Одна ошибка – и ты на скамейке до конца сезона. Понятно?
- Понятно, - коротко кивнул я. Никаких эмоций, только холодная решимость.
Выход на поле оглушил меня. Рев трибун был не одобрительным, а скорее любопытствующим, ждущим провала. Свист, выкрики. Я бежал на свою позицию, глотая холодный воздух, пытаясь загнать подальше все мысли, кроме игры.
И вот, когда команды выстроились для первого розыгрыша, я ощутил это…
Не боль. Не ярость. Нечто теплое, нежное и щекотное, коснулось моих губ. Тот самый призрачный поцелуй. Но на этот раз в нем не было ни капли вызова и фальши Марисы. Это было… признание. Тихое, личное, сокровенное.
Мое сердце бешено заколотилось. Я резко поднял голову, мой взгляд метнулся по трибунам, отсекая лица болельщиков. И я нашел…
На нижнем ярусе, почти у самого поля, сидела она. В простой теплой кофте, с развевающимися на ветру темными прядями волос. И на ее коленях, прижатый к груди, сидел плюшевый мишка. Она не кричала, не махала. Она просто смотрела на меня. И улыбалась. Той самой редкой улыбкой, которая когда-то появлялась на ее лице в самые неожиданные моменты. Улыбкой, которая говорила: «Я здесь. Я вижу тебя».
Все вокруг перестало существовать. Шум трибун, соперники, тренерские крики – все растворилось. Остались только я, мяч и эта точка в пространстве, от которой исходило невероятное, тихое спокойствие и сила.
Свисток.
Игра началась. Я не играл. Я парил. Каждый мой рывок был молниеносным, каждый обманчивый маневр – выверенным. Я видел поле как на шахматной доске, предугадывая движения на два хода вперед. Я не просто бежал – я несся сквозь защиту «Бульдогов», как нож сквозь масло, уворачиваясь от захватов, чувствуя, как с каждым метром эта невидимая нить, тянущаяся с трибуны, натягивается, давая мне силы.
И вот он – заветный ярд до зачетной зоны. Огромный лайнмен «Бульдогов» бросился на меня. В последний миг я совершил немыслимый пируэт, отталкиваясь ногой от газона и проносясь буквально над спиной соперника, и в прыжке протянул руку с мячом на линию.
ТАЧДАУН!
Стадион взорвался. Даже самые ярые критики не могли сдержать возгласа. Это было красиво. Гениально. По-капитански. Но совсем не красота, не гениальность и не капитанское место сподвигло меня на это. А мысль о том, что мне нужно как можно скорее бежать к ней, бежать с поля.
Я поднялся, сорвал шлем с головы и отшвырнул его в сторону. Мой взгляд тут же нашел ее. Вики уже спускалась по ступенькам к самому краю поля, все так же прижимая мишку к себе. На ее лице сияли слезы, но улыбка не исчезла.
Я не думал. Ноги понесли меня сами, сметая на пути фотографов и удивленных охранников.
Вики остановилась в метре от меня, запрокинув голову. В ее глазах не было страха, только это обжигающее облегчение и что-то еще… что-то, ради чего стоило сжечь все мосты.
- Ты пришла… - выдохнул я, не в силах вымолвить больше.
- Чтобы посмотреть, какого капитана они потеряли, - тихо ответила она, повторяя слова Джимми.
И тогда я не выдержал. Я шагнул вперед, подхватил ее на руки, ощутив легкость ее тела и твердый бочок мишки между нами. И поцеловал ее. Не для камер, не для публики. Для себя. Для нее… Это был поцелуй-вопрос, поцелуй-признание, поцелуй-обещание. Соль ее слез на моих губах была слаще любой победы.
А вокруг гремел стадион, мигали вспышки, и где-то на краю поля тренер Бейкер, стиснув зубы, вынужден был признать про себя: иногда даже самый дурацкий и глупый поступок рождает игру, на которую не способен ни один тактический гений. И капитанская повязка на руке Фредди внезапно показалась ему жалкой тряпкой по сравнению с тем, что только что произошло на его глазах