｡･:*:･ﾟ'☆Чемпионы｡･:*:･ﾟ'☆

Тишина, тяжелая и густая, как смог, висела над троицей (Роман, Петя, Лев; Тарас пошел другим путем, чтобы "выпустить пар"). Они шли от больницы к дому Ромы, но не по тротуару, а по самой дороге, будто бросая вызов миру, который позволил случиться такому. Июньский вечер был теплым, пахло нагретым асфальтом и цветущими липами, но для них он был ледяным и безвоздушным.

Петя первым не выдержал. Он пнул пустую банку из-под газировки, та с грохотом покатилась по бордюру. — ЧТО ЭТО БЫЛО?! — вырвалось у него, голос сорванный, хриплый. — Она… она нас даже не УЗНАЛА, Ром! Лева! Смотрела сквозь! Как будто мы пустое место! Как будто… — он не договорил, сглотнув ком в горле.

Лев, обычно такой экспрессивный, шел, опустив голову, его мощные плечи были ссутулены, руки глубоко в карманах джинсов. — Глаза… — прошептал он, почти неслышно. — У нее всегда такие живые глаза были. А там… стекло. Просто стекло. Как у… — он замолчал, не решаясь произнести страшное слово "кукла".

Роман шел чуть впереди, его лицо было каменной маской. Только резко очерченная линия скулы выдавала внутреннее напряжение.
— Сотрясение... — отрезал он жестко. — ...сильное. Лекарства. Шок. Врачи говорили – возможны когнитивные нарушения. Временные. — он произнес это как заклинание, пытаясь убедить себя.

Петя - Временные?! — взорвался он, обгоняя Романа и вставая у него на пути. — Ты видел это?! Это не "нарушения", Роман! Это… это пустота! Она там, а Таня… — он ткнул пальцем себе в грудь. — …наша Таня, с ее упрямством, с ее хитрющими улыбками, когда она кого-то обыгрывала, с ее страхом перед уколами… Ее там НЕТ! А кто там? Кто?! — глаза Пети блестели не только от злости, но и от навернувшихся слез. Его фирменный оскал с черной дырой зуба выглядел жалкой пародией на обычную дерзость.

Рома - Не кричи. — холодно остановил его Роман, но в его голосе проскользнула трещина. — Мы не врачи. Мы не знаем. Может, она просто не могла… не хватало сил. Видел же, в каком она состоянии. — он попытался быть логичным, но картина стеклянного, невидящего взгляда впилась в мозг, как осколок.

Лев прислонился к фонарному столбу, закрыв лицо руками. — А если не временные? — его голос прозвучал приглушенно, ужасно. — Если она… не вспомнит? Ни хоккей, ни нас… ни себя? Что тогда? — он поднял заплаканное лицо. — Она же наша… наша девочка. Солнышко наше. А теперь… тень какая-то. — последние слова сорвались на шепот.

Тишина снова навалилась, еще тяжелее. Мысль, которую они боялись озвучить, висела в воздухе, отравляя его. Они медленно двинулись дальше, шаги отдавались гулко в вечерней тишине спального района. Дом Ромы встретил их прохладой и… звенящей пустотой. Штаб их "войны" с Брусковым, с разбросанными ноутбуками и распечатками, теперь казался жалким и бессмысленным.

Они молча вошли. Петя плюхнулся на пол у дивана, спиной к комнате. Лев опустился в кресло, уставившись в одну точку на стене, где все еще висело перечеркнутое маркером лицо Брускова. Роман остался стоять у окна, глядя на темнеющую улицу, но видя только больничную палату и этот пустой взгляд.

Петя - Недостаточно. — хрипло проговорил Петя, не оборачиваясь. — Все, что мы сделали… дисквалификации, травля в сети… Это фигня. Пыль. Она там лежит, сломанная, и, может, даже не понимает, кто мы! А этот ублюдок… — он резко обернулся, его глаза горели дикой ненавистью. — …он дышит. Ходит. Живет. Пусть и как изгой. НО ЖИВЕТ! И ему мало просто быть изгоем. МАЛО!

Роман медленно повернулся. Его каменное выражение сменилось чем-то темным, опасным. — Ты прав. — его голос был низким, звенящим. — Мы играли в месть. В информационную войну. А нужно было… — он сжал кулаки, костяшки побелели. — …нужно было сделать так, чтобы он ПОЧУВСТВОВАЛ. Чтобы он понял, что значит быть сломанным. Что значит смотреть в пустоту и не видеть будущего. Чтобы он БОЯЛСЯ. Каждой тени. Каждого звука за спиной.

Лев поднял голову, в его мокрых от слез глазах вспыхнул ответный огонек ярости. — Да! – выдохнул он. — Он отделался легким испугом! Общественное порицание? Пфф! Ему плевать! Нужно… нужно добраться до него. Лично. Не через экран. Чтобы он увидел нашу злость. Услышал. Почувствовал.

Петя вскочил. — Адрес знаем! — выпалил он. — Через старых знакомых в "Медведях" выведал. Он сейчас дома сидит, как крыса. Родители его, говорят, чуть не плачут от стыда, но защищают. — он забегал по комнате. — Поедем? Сейчас? Скажем ему все, что думаем? Лицом к лицу? Чтобы знал, что за каждую ее сломанную косточку, за каждый ее потерянный взгляд – он ответит. Не полицией, не федерацией… НАМИ.

Роман задумался. Идея была опасной, граничащей с безумием. Но боль, пустота в глазах Тани, беспомощность – все это кричало о необходимости действия. Физического, ощутимого. — Рискованно. — произнес он. — Могут быть свидетели. Могут вызвать полицию. Но… — он посмотрел на Петю, на Левино решительное лицо. — …но сидеть сложа руки больше не могу. Да. Поедем. Но не для мордобоя. Хотя… — в его глазах мелькнуло что-то первобытное. — …сдержаться будет трудно. Для разговора. Чтобы он увидел, что его ненависть – детский лепет по сравнению с нашей. Чтобы знал: мы не отступим. Никогда. Пока она не встанет. Пока он не сгниет в тюрьме. И даже после.

Их ярость, отчаяние и беспомощность слились в единый темный поток, направленный на один адрес. Адрес Игоря Брускова. План мести перешел на новый, опасный уровень. Они были готовы смотреть в глаза монстру, который сломал их девочку.

Перед тем как рвануть к Брускову, в голове Романа мелькнула мысль: А вдруг? Вдруг мы не правы? Вдруг она просто… не смогла? Ярость была сильна, но тень сомнения заставила его схватить телефон. Он набрал номер Игоря Петровича, включив громкую связь. Петя и Лев замерли, как натянутые струны.

Дядя Игорь - Алло? Роман? — ответил дядя Игорь, его голос звучал устало, но без тревоги.

Рома - Игорь Петрович, это я. С нами Петя и Лев. Мы… мы только что были у Тани. — Роману было трудно подобрать слова.

Дядя Игорь - А, понимаю. Ну как, видели? Пробудилась немного, да? Лекарства, конечно, делают свое дело, но…

Петя не выдержал, перебил, его голос дрожал:
Петя - Игорь Петрович! Она… она на нас даже не посмотрела! Вообще! Словно мы воздух! Мы с ней говорили, звали, Роман, Лева, я… а она в стену смотрела! Как будто не слышала! Вы же говорили, она хоть звуками отвечает, хоть понимает! А тут… ничего! Ноль! — его голосе звучала настоящая паника.

На том конце провода повисла тяжелая пауза. Слышно было только дыхание Игоря Петровича.
— Реагирует… — начал он осторожно. — …она действительно пока слабо реагирует. Очень слаба физически. Лекарства сильные, обезболивающие, седативные… Они могут тормозить…

Лев вклинился, его голос был тихим, но настойчивым:
Лев - Игорь Петрович, вы говорили, что когда вы с Юлей Васильевной пришли, она мычала в ответ. "Угу", "у-у". Она вас узнала? Поняла, кто вы? А нас… она даже глаз не повела! Как будто мы чужие! — его голосе прозвучала детская обида.

Еще одна пауза. На этот раз дольше. Когда заговорил Игорь Петрович, в его голосе появилась растерянность, смешанная с попыткой сохранить спокойствие. — Ребята… вы меня ставите в тупик. Мы… мы были днем. Она только после укола. Может, она просто… спала с открытыми глазами? Или была настолько истощена, что не могла сфокусироваться? Врачи… врачи не говорили о потере памяти. Говорили о тяжелом состоянии, истощении, посттравматическом ступоре… — он явно искал слова, не зная, как их успокоить. Его привычная решимость дала трещину перед их отчаянной настойчивостью.

Роман взял инициативу, его голос был ровным, но в нем чувствовалась стальная хватка:
Рома - Игорь Петрович, вы говорите "может", "возможно". Нам нужны факты. Вы спросили у врачей конкретно: узнала ли она вас? Понимает ли, кто вы? Или это были просто рефлекторные звуки? И… что они говорят о ее памяти? О возможности… амнезии? — он выжал из себя последнее слово.

На том конце слышалось, как Игорь Петрович тяжело вздохнул. Его растерянность была почти осязаемой. — Роман… факты… факты таковы, что врачи пока мало что говорят определенного. Они наблюдают. Сотрясение было тяжелое. Они делают КТ, следят за динамикой. Память… — он сделал паузу. — …они не исключают временных провалов. Особенно на события, близкие к травме. Но… о полной амнезии речь не шла. Когда мы были… она… — он искал подтверждения. — …когда Юля спросила, больно ли ей, она мычала "у-у". Когда я сказал, что операция прошла хорошо, она тихо "угу" выдала. И… когда я назвал ваши имена, Роман, Петя, Тарас, Лев… она не ответила, но… но, кажется, губы дрогнули? Или мне показалось? — голос Игоря Петровича выдавал полную неуверенность. — Я… я не врач, ребята. Я вижу, что ей плохо. Очень. Что она не в себе. Но узнала ли она нас конкретно? Поняла ли, что это именно мы, а не просто голоса? Или узнала ли вас сегодня… — он сдался. — Я… я не знаю. Честно. Не знаю.

Тишина в комнате Романа стала гробовой. Слова "не знаю" прозвучали как приговор. Хуже любой уверенности. Петя схватился за голову. Лев закрыл глаза. Роман сжал телефон так, что корпус затрещал.

Рома - Понятно. — его голос был ледяным. — Спасибо, Игорь Петрович. Мы… мы поняли. — он не стал добавлять "ничего не поняли", но это висело в воздухе.

Дядя Игорь - Ребята, не отчаивайтесь. — попытался он влить в голос тепла. — Она крепкая. Факт, что она пришла в себя – уже огромный плюс. Дай Бог, с каждым днем будет лучше. Приходите завтра. Днем. Может, лекарств поменьше дадут, может, она окрепнет… — он говорил общие слова, которые сейчас звучали пусто.

Рома - Придем. —коротко бросил он. — Спасибо. — он положил трубку.

Тишина снова воцарилась, но теперь она была наполнена гулким отчаянием. "Не знаю". "Губы дрогнули, или показалось". "Временные провалы". Каждая фраза – нож.

Лев - Значит… может, и правда… — прошептал Лев, не открывая глаз. — Не помнит.

Петя резко встал. Его лицо исказила не ярость, а какая-то мрачная решимость. — Тогда Брускову это двойной счет. За сломанные ребра. И за украденные воспоминания. Поехали. Сейчас. — он не спрашивал, он констатировал. — Хоть посмотрим в глаза твари, которая это сделала.

Роман кивнул. Сомнения были развеяны. Пусть не фактами, но болью. Боль требовала действия. Они вышли в теплую июньскую ночь, их тени были длинными и зловещими на освещенных фонарями тротуарах. Они шли не просто мстить. Они шли смотреть в глаза тому, кто, возможно, украл у них их девочку дважды.

Спустя время:

Следующие семь дней растянулись в вечность, наполненную ритуалом безнадежности. Каждое утро, после обязательной летней тренировки (которая проходила вполсилы, без обычного азарта и дурачеств), они шли в больницу. Иногда вместе, иногда по одному, по двое. Но всегда – с замирающим сердцем и пучком цветов или новой мягкой игрушкой для Таниной койки.

И каждый раз – стена. Непроницаемая.

Понедельник. Утро. Таня крепко спала. Медсестра шепотом: "Только что уснула, наконец-то. Не будите. Приходите после обеда". Они постояли у двери, глядя на ее бледное, спокойное лицо под кислородной маской, и ушли, неся нераспакованные цветы.

Вторник. День. Их пустили. Она бодрствовала. Сидела, приподнятая, смотрела… в окно. На их тихие приветствия, на слова Левы: "Танюш, принесли тебе мишку, смотри…" – не отреагировала. Взгляд скользнул по ним, как по неодушевленным предметам, и снова ушел в пейзаж за стеклом. Они просидели положенные десять минут в гнетущем молчании, глотая комки в горле. Петя судорожно сжимал и разжимал кулаки.

Среда. Утро. Ее повезли на какую-то процедуру – рентген? УЗИ? Они прождали в коридоре полчаса, но так и не увидели. Оставили цветы и записку "Мы тут были. Ждем тебя!" у медсестры.

Четверг. Вечер. Они пришли вчетвером. Тарас принес огромного плюшевого хаски ("Чтобы охранял!"). Но палата была пуста. "На перевязку. И потом, скорее всего, сразу спать пойдет", – сказала медсестра. Они постояли, потоптались у двери и ушли. Тарас нес хаски под мышкой, как ружье, его лицо было мрачнее тучи.

Пятница. День. Снова "бодрствование". Они пытались рассказать ей о тренировке, о том, как Петя умудрился сломать клюшку, пытаясь повторить ее финт, о новом приколе Тараса. Никакой реакции. Только монотонное бульканье капельницы. Лев не выдержал первым, выскочил в коридор, утирая лицо рукавом ветровки. Роман сидел, стиснув зубы, его взгляд был прикован к ее неподвижному профилю. Казалось, он пытался силой воли пробить эту стену молчания.

Суббота. Утро. Короткое посещение. Она дремала. Они посидели молча, глядя, как поднимается и опускается ее грудь под одеялом. Петя осторожно положил ей на одеяло маленькую деревянную клюшку-брелок ("На удачу!"), но она даже не шевельнулась.

Воскресенье. Вечер. Последняя попытка за неделю. Они пришли с надеждой – выходной, может, лекарств меньше? Но их встретила все та же картина: она лежала, уставясь в потолок, абсолютно отрешенная. Роман не выдержал. Он тихо, но четко сказал: "Таня. Мы здесь. Мы не уйдем. Мы ждем. Ты слышишь?" Ни звука. Ни взгляда. Они вышли. На этот раз даже Тарас, обычно сдерживающий эмоции, выругался сквозь зубы, ударив кулаком по стене лифта.

Каждый неудачный визит, каждая встреча с этой пустотой вместо их жизнерадостной, сильной Танюшки подливала масла в костер их ненависти к Брускову. Ярость достигла апогея. Она была глухой, всепоглощающей, почти физической. Они обсуждали его днем и ночью, придумывая новые способы сделать его существование невыносимым. Петя заливал его соцсети еще более жуткими мемами с видео удара и фото Тани в больнице (с разрешения Игоря Петровича, разумеется). Роман давил на спонсоров "Медведей", угрожая скандалом. Лев звонил девчонкам из других команд, предупреждая держаться подальше от "потенциального маньяка". Тарас… Тарас просто молчал, но его молчание было красноречивее криков. Он тренировался с удвоенной силой, как будто вымещая ярость на "блинах" или боксерской груше.

Именно в это время, в пятницу или субботу (дни слились воедино), случилось "невероятное". Брусков, загнанный в угол, изгнанный из хоккея, ославленный на весь город, попытался прорваться к ним. Вернее, к Игорю Петровичу. Они узнали об этом от самого дяди Игоря, который позвонил Роману, голос его был полон презрения.

Дядя Игорь - Представляешь, этот… субъект... — Игорь Петрович даже имя не хотел произносить. — ...явился ко мне на работу. Стоит, бледный, трясется. Говорит: "Хочу извиниться. Лично. Перед Таней. Перед вами. Готов… компенсировать". — голосе Игоря Петровича слышалось ледяное бешенство. — Я его, конечно, не пустил дальше проходной. Сказал охране вывести. Сказал ему: "Твои извинения – плевок на ее боль. Твои деньги – грязь. Единственное, что ты можешь сделать – исчезнуть. Навсегда. И молиться, чтобы она выкарабкалась. Иначе я сам тебя найду. И разговаривать мы будем на другом языке". Он что-то бормотал, плакал даже, говорят… Но мне плевать. Кровь ее, ее боль… они не омываются слезами подонка.

Когда Роман передал это парням, их реакция была мгновенной и единодушной: презрительное фырканье. Жалкая попытка. Слишком поздно. Слишком ничтожно.

Петя - Хотел откупиться? — язвительно процедил Петя. — Как будто что-то может компенсировать этот… этот взгляд пустоты! Он думает, деньги вернут ее нам прежнюю?

Рома - Слезы крокодила. — холодно констатировал Роман. — Боится тюрьмы. Боится, что Игорь Петрович не остановится. Не извинения это. Трусость.

Тарас - Пусть боится. — хмуро проговорил Тарас. — Пусть каждую ночь просыпается в холодном поту. Как она, наверное, просыпается от боли. Это ему еще легкое наказание. — в его глазах горел неприкрытый гнев.

Лев просто покачал головой. —  Жалко. Но не ей. Не нам. Ему. Потому что он сломал не только ее. Он сломал себя. Навсегда. И никакие извинения этого не исправят.

Неделя пустоты у койки Тани и жалкая попытка "загладить вину" от Брускова только укрепили их в ненависти и отчаянии. Они чувствовали себя беспомощными солдатами, проигрывающими войну, где главная цель – вернуть их солнышко – оставалась недостижимой. Адрес Брускова они так и не нашли в ту ночь – помешала случайная патрульная машина, и Роман, остывая, понял, что это может только навредить Тане. Но мысль не оставляла их. Они ждали знака. Любого знака. Что она все еще их Таня.

Понедельник. Утро.

Тетя Юля осторожно приоткрыла дверь палаты 312. За неделю она как-то сникла, но в глазах все еще теплилась надежда. — Танюша? Солнышко? Мы с Игорем…

Слова застряли у нее в горле. Таня не лежала, уставясь в стену. Она полусидела, опираясь на подушки, и… смотрела на них. Не сквозь. На них. Ее глаза, хоть и запавшие, с синяками под ними, были осознанными. Живыми. В них читалась усталость, боль, но не пустота.

Таня - Юля… — прошептала Таня. Голос был тихим, хрипловатым, как после долгого молчания, но это был ГОЛОС. Членораздельный. — Дядя Игорь…

Тетя Юля ахнула, рука с сумкой бессильно опустилась. Дядя Игорь, шагнувший следом, замер на пороге, его каменное лицо дрогнуло.

Дядя Игорь - Таня? — выдохнул он. — Ты… ты говоришь?

Таня слабо кивнула. Движение далось ей с трудом, она поморщилась – ребра.

Таня - Говорю… — она попыталась сглотнуть. — …горло… сухое. И… все болит. Но… лучше. Чем… вчера.

Слезы хлынули по лицу тети Юли. Она бросилась к койке, осторожно, чтобы не задеть трубки, обняла Таню, прижимаясь щекой к ее коротким кудряшкам. — Родная моя! Солнышко! Голубка! — она бормотала сквозь рыдания. — Заговорила! Слава Богу! Мы так боялись… так боялись…

Дядя Игорь подошел, его рука легла на Танино плечо. Он не плакал, но его глаза были влажными. — Молодец, боец. — сказал он хрипло. — Так держать. Врачи говорили? Как самочувствие? Боль?

Таня - Боль… есть. — призналась Таня тихо. — Но… терпимо. Таблетки… помогают. Сказали… вставать пока нельзя. Еще… слабость. Голова… кружится иногда. — каждое слово давалось усилием, но она говорила. Осознанно.

Они засыпали ее вопросами, осторожными, боясь утомить. Как спала? Хочет ли есть? Пить? Таня отвечала коротко, но четко. Да, спала. Нет, не хочу есть. Воду… да. Дядя Игорь подал ей поильник с трубочкой, она сделала несколько маленьких глотков.

Потом, когда первая волна эмоций немного схлынула, тетя Юля, вытирая слезы, вдруг хлопнула себя по лбу. — Ах, да! Мы же… мы тебе сюрприз принесли! Игорь, давай!

Дядя Игорь улыбнулся – впервые за долгое время по-настоящему – и достал из-под куртки небольшую переноску для животных. Изнутри донеслось громкое, недовольное, но совсем не страшное: "Мяу! Мррр-мяу!"

Таня насторожилась, ее глаза расширились. — Кто… это?

Тетя Юля открыла переноску. Оттуда, нерешительно озираясь, выбрался крошечный комочек черного меха с огромными, как два изумруда, зелеными глазами. Котенок. Совсем малыш, на вид месяца два. Он громко мяукнул, выражая протест против неволи, и тут же, увидев незнакомое место, попытался залезть обратно в переноску.

Таня - Ой! — невольно вырвалось у неё. На ее бледном лице появилось что-то вроде тени улыбки. — Котенок… Черный… Как уголёк …

Тетя Юля - Нашли его позавчера. — рассказывала она, сияя. — Возле гаража. Сидел, промокший, голодный, мяукал так жалобно… Не могли пройти мимо. Подумали… тебе будет приятно. Чтобы было о ком заботиться. Скоро домой поедешь, а он… он будет тебя ждать. Компания. — она осторожно взяла котенка, который начал громко мурлыкать, почуяв тепло рук. — Он очень ласковый, ручной сразу пошел. Дома с Сашей играл, но… он твой.

Она осторожно опустила котенка на одеяло, рядом с Таниными бедрами. Малыш замер на секунду, осматриваясь, потом осторожно потопал по одеялу, обнюхивая незнакомую территорию. Его маленький черный носик ткнулся в Танину руку. Он мурркнул вопросительно.

Таня медленно, осторожно, из-за боли в боку, подняла руку и легонько коснулась пальцами его спинки. Котенок завибрировал громким мурлыканьем, как маленький моторчик, и прижался всем тельцем к ее ладони, тычась мордочкой.

Таня - Ой… — снова прошептала Таня. На этот раз в ее голосе было больше тепла. Она осторожно гладила его по мягкой, как плюш, шерстке. — Мурчит… Здорово мурчит… Спасибо… — она подняла глаза на тетю Юлю и дядю Игоря. В них стояли слезы, но это были слезы облегчения, тепла. — Очень… милый. Как звать?

Дядя Игорь - Как хочешь. — улыбнулся он. — Твой подопечный.

Таня - Уголек… — тихо сказала она, глядя на котенка, который уже устроился у нее на бедре, мурлыча и закрывая глаза. — Или… Ночь. Потому что черный. — она гладила его, и это простое действие, казалось, немного разглаживало морщинки боли на ее лице.

Они посидели еще, разговаривая о котенке, о Саше (он нарисовал для Тани целую серию "выздоравливающих" рисунков), о том, что врачи говорят о ее прогрессе (осторожно оптимистично). Таня слушала, гладила котенка, иногда тихо отвечала.

Потом, в минуту затишья, ее лицо вдруг потемнело. Она перестала гладить котенка, ее взгляд упал на одеяло.

Таня - А… парни? — спросила она тихо, не поднимая глаз. Голос дрогнул. — Они… почему не приходят? — она сделала паузу, сглотнув. — Или… они уже нашли другого? Вместо меня? Потому что я… — она не договорила, но смысл был ясен: Потому что я сломана. Потому что я больше не та "монстр" на льду.

Тетя Юля и дядя Игорь переглянулись, пораженные. — Танюша! Да что ты! — воскликнула тетя Юля. — Как можно такое подумать! Они… они тут каждый день! По нескольку раз! Как часы!

Таня подняла глаза, в них мелькнуло недоумение и… надежда. — Каждый… день? — переспросила она шепотом.

Дядя Игорь - Каждый! — подтвердил дядя Игорь, его голос был твердым. — Роман, Петя, Тарас, Лев. Прибегают после тренировок, вечером… Стоят под дверью, если нельзя зайти. Цветы, игрушки носят. Тебя видят… но ты их не видела, видимо. Врачи говорят, ты была не в контакте. Они уходили… как в воду опущенные. Разбитые. — он видел, как на ее глазах снова выступили слезы, но теперь это были слезы совсем другого рода.

Таня - Они… волновались? — прошептала Таня, глядя на них, как будто проверяя правдивость слов.

Тётя Юля - Не просто волновались, солнышко. — она осторожно взяла ее руку. — Они скучали. Ужасно. Злились на этого… негодяя. Переживали за каждую твою минуту. Петя… Петя прямо плакал тут, в коридоре. Роман, каменный Роман, сидел у твоей койки и смотрел, как будто силой воли хотел тебя разбудить. — она видела, как по Таниному лицу расплывается слабая, но настоящая улыбка. И как слезы катятся по ее щекам, но это уже были слезы облегчения и стыда за свои сомнения.

Таня - Я думала… — начала она, но голос снова дрогнул, и она замолчала, прижимая котенка ближе. Тот мурлыкал громче, будто чувствуя ее волнение.

Дядя Игорь встал. — Думала ерунду. — сказал он ласково, но твердо. — Сейчас они, наверное, после тренировки. Я им позвоню. Скажу, что ты проснулась по-настоящему. И ждешь. – Он улыбнулся, глядя на нее и на мурлыкающий черный комочек у нее на коленях. — Пусть бегут. Пусть видят нашу девочку живой и говорящей. И с защитником. — он кивнул на котенка.

Таня кивнула, вытирая щеку тыльной стороной ладони. — Да… пожалуйста. Скажите… что я жду.

Тетя Юля и дядя Игорь вышли в коридор, оставив Таню наедине с котенком. Она осторожно приподняла Уголька (Ночь? Пока не решила) и прижала к себе, пряча лицо в его теплую черную шерстку. Он мурлыкал, как маленький трактор. Сердце ее бешено колотилось, но теперь не только от волнения, а от приятного, щемящего предвкушения. Они приходили. Каждый день. Они скучали. И сейчас они прибегут. Скоро. Она гладила котенка, слушая его мурлыканье, и впервые за долгие дни почувствовала не боль и страх, а теплую, трепетную надежду и… стеснение. Огромное, смешное стеснение. Как перед самой важной игрой в жизни.

Три километра. Для тренированных ног хоккеистов, привыкших к рывкам, спринтам и многочасовым нагрузкам на льду, это было разминкой. Но сегодня они пробежали их так, как будто от этого зависела жизнь. Что, в общем-то, было недалеко от истины. Их души рвались к палате 312.

Рома - Живее, Петя! — крикнул Роман, обгоняя его на повороте. Он, обычно такой подтянутый и контролирующий каждое движение, бежал, сбросив ветровку на ходу, рубашка на нем развевалась.

Петя - Я… живой! — отдышавшись, парировал Петя, его худощавая фигура лихо лавировала между редкими прохожими. — Только… коньки бы… эх! — его оскал сиял во всю ширину, демонстрируя черную дыру зуба. Но сегодня это была улыбка не озорства, а чистой, неконтролируемой радости и нетерпения.

Лев и Тарас бежали плечом к плечу. Лев, несмотря на свою мощь, слегка отставал – не бегун, а вратарь. Тарас же мчался как танк, его черная грива развевалась, лицо было сосредоточено, но в глазах горел огонь. — Не… отставать! — выдохнул он, подбадривая Левины усилия.

Лев - Стараюсь! — пыхтел он, вытирая пот со лба. — Держите темп! Я… добегу!

Они неслись по знакомой дороге к больнице, не обращая внимания на светофоры (к счастью, машин было мало), на удивленные взгляды. Весь их мир сузился до одной точки – больницы. И палаты в ней. Они толкались на бегу, Петя пытался подставить подножку Роману, Тарас подтолкнул Левину спину, чтобы придать ускорения – не со зла, а от переизбытка энергии, от невозможности сдержать эту бурю эмоций.

Лев - Мои… кроссовки… новые! — простонал Лев, когда Петя нечаянно наступил ему на пятку.

Петя - Выживут! – отмахнулся он. — Главное – Танька! Она ждет! ЖДЕТ, понимаешь?! Не в стену смотрит! Ждет НАС! — от этого слова у всех захватило дух сильнее, чем от бега.

Ворвавшись в вестибюль больницы, они проигнорировали лифт и взлетели по лестнице на третий этаж, перепрыгивая через ступеньки. У поста медсестры их встретила знакомая женщина. Она только открыла рот, чтобы сделать замечание о шуме, но Петя, запыхавшийся, перебил ее:

Петя - Палата… 312! Смирнова! Можно?! Она ждет! Нас ждет! Дядя… Игорь Петрович… звонил! — он почти прыгал на месте.

Медсестра взглянула на их раскрасневшиеся, возбужденные лица, на сияющие глаза и сдержанно улыбнулась. — Вижу, вижу. Бегуньи наши. Да, можно. Но… — она подняла палец. — …тихо! И ненадолго! Она все еще очень слаба! И у нее… — она загадочно улыбнулась. — …гость. Не пугайтесь.

Они не поняли намека, кивнули хором и рванули по коридору. У двери палаты 312 они на мгновение замерли, запыхавшиеся, потные, но с лицами, светящимися от предвкушения. Роман сделал глубокий вдох и осторожно толкнул дверь.

Их взору открылась картина, которая навсегда врезалась в память каждого.

Таня. Она полусидела на койке, подушка за спиной. Лицо все еще было бледным, с желто-зелеными остатками синяков под глазами, нос в аккуратной пластиковой шине. Но это было ЖИВОЕ лицо. Глаза – не стеклянные, а карие, теплые, хоть и уставшие – смотрели прямо на них. И в них светилось… узнавание. Огромное облегчение. И то самое стеснение, о котором она думала.

Но это было не все. У нее на коленях, свернувшись черным пушистым клубочком, громко мурлыкая, спал котенок. Совсем маленький, угольно-черный, с крошечными розовыми подушечками лапок и носика.

Петя ахнул первым, застыв на пороге. — Кот… котэ?! — вырвалось у него, его оскал превратился в удивленно-восторженную гримасу.

Лев, протискиваясь вперед, широко улыбнулся. — Ого! Охрану завели, Танюш? — его голос, обычно такой громкий, сейчас звучал ласково и тихо.

Тарас просто стоял, разинув рот, его глаза перебегали с Тани на котенка и обратно. Он молчал, но весь его вид – расправленные плечи, исчезнувшая хмурость – говорил громче слов.

Роман сделал шаг вперед. Его ледяная маска растаяла, оставив на лице смесь облегчения, нежности и легкой растерянности. — Таня… — он произнес ее имя так, будто боялся спугнуть момент. — Ты… ты нас видишь? Узнаешь?

Таня кивнула, слабо, но уверенно. На ее губах дрогнула тень улыбки. — Вижу… — ее голос был тихим, хрипловатым, но это был ее голос. Знакомый. — Узнаю… Роман… Петя… Лева… Тарас… — она назвала каждого. По имени. — Как же… я могла… не узнать? — в ее глазах блеснули слезинки, но она быстро их смахнула.

Петя не выдержал. Он осторожно, как на цыпочках (что для него было неестественно), подошел к койке и присел на корточки рядом, глядя на котенка.

Петя - Офигенный зверь! — прошептал он восхищенно. — Черный-пречерный! И глаза… как у тебя после удара шайбой, Лева! Зеленые! — он осторожно протянул палец, чтобы погладить. Котенок во сне дернул ухом, но не проснулся.

Лев подошел с другой стороны, его лицо сияло. — Наша девочка и защитника себе завела! — он осторожно коснулся Таниной руки, лежавшей поверх одеяла рядом с котенком. — Как ты? Правда, лучше? Больно?

Таня снова кивнула. — Лучше… Говорить… могу. Двигаться… чуть-чуть. Боль… есть, но… терпимо. Слабость… еще. — она посмотрела на них всех, ее взгляд был теплым, но усталым. — Спасибо… что приходили. Все… эти дни. Мне… дядя сказал. Я… я думала… — она смущенно опустила глаза на спящего котенка. — …думала, вы… забыли. Нашли… другого.

Петя - ЗАБЫЛИ?! — взорвался Петя, но тут же понизил голос, глядя на котенка. — Ты что! Да мы тут с ума сходили! Каждый день! Как к святыне! А к тебе не пускали или ты спала! А когда видели… — он махнул рукой, не в силах объяснить ту пустоту. — …это было… жесть. Мы думали… — он тоже не решился сказать "что ты не помнишь".

Лев - Мы скучали, солнышко. — тихо сказал Лев, его голос дрогнул. — Ужасно. Каждую тренировку без тебя – как без руки. Петя сломал клюшку, пытаясь твой финт повторить! — он попытался шутить, но слезы подступили к горлу.

Роман подошел ближе. Он смотрел на Таню, на ее живой взгляд, на ее слабую улыбку, на этого крошечного черного защитника у нее на коленях. Камень с души свалился.

Рома - Думать, что мы могли забыть или заменить тебя… — он покачал головой, его губы тронула редкая, теплая улыбка. — Это самая нелепая мысль за всю неделю. А неделя была очень длинной. — он осторожно коснулся ее плеча. — Ты наша. Навсегда. Сломанные ребра, сотрясение, шишка на носу… — он кивнул на ее нос. — …ничего не изменит. Мы ждали. И будем ждать столько, сколько нужно. Главное – ты здесь. Ты с нами. И… — он посмотрел на котенка. — …с подкреплением.

Тарас, наконец найдя слова, пробормотал, глядя в пол. — Рады… что говоришь. Очень рады. Кот… хороший. Черный. Сильный. — он кивнул котенку, как равному.

Таня рассмеялась. Тихо, хрипловато, но это был самый прекрасный звук, который они слышали за последнюю неделю. Она прижала руку к боку, поморщившись от боли, но смех не остановился.

Таня - Спасибо… — прошептала она, глядя на них всех по очереди. — Я… тоже рада. Что вы… здесь. Что помните. — Она погладила Уголька. — Он… Уголек. Помогает… не скучать.

Они стояли вокруг ее койки – запыхавшиеся, потные, немного нелепые в своем возбуждении, но бесконечно счастливые. Пустота ушла. Стена рухнула. Их солнышко, хоть и ослабленное, с перебитыми лучами-ребрами, но взошло. И светило только для них. А черный котенок на ее коленях мурлыкал, как маленький двигатель надежды, заглушая тиканье капельницы и писк мониторов. Самая страшная часть пути была позади. Впереди было долгое восстановление, боль, сомнения, но они были вместе. И точка невозврата, где Таня стала "их девочкой", была пройдена не в раздевалке, а здесь, у больничной койки, под мурлыканье черного котенка.

________________________________________________________________________________