｡･:*:･ﾟ'☆Чемпионы｡･:*:･ﾟ'☆

Два дня.

Сорок восемь часов, наполненных не болью – боль пришла позже, – а густой, ватной пустотой. Темнотой, прерываемой лишь смутными вспышками света ламп, глухими голосами где-то за стеной сознания и навязчивым, ритмичным биением мониторов. Таня существовала где-то на грани, в липком коконе наркоза и сильнейших седативных. Ее тело, изуродованное ударом, боролось внутри: сшитые сосуды, смещенное и закрепленное пластиной ребро, вправленные кости носа, сотрясенный мозг. Боролось молча, отчаянно, пока сознание укрывалось в глубине.

Потом пустота начала редеть. Сначала появился звук. Негромкий, мерный писк. Пик-пик-пик. Знакомый. Монитор сердца. Потом – другой звук. Шипение? Нет… равномерное бульканье. Капельница. Воздух. Холодный, с резким запахом антисептика. Он щипал ноздри, но дышать носом было… странно. Не больно, но непривычно плотно, заложено. Тампоны.

Таня попыталась открыть глаза. Веки были тяжелыми, словно приклеенными. Мир предстал размытым пятном ослепительного белого света, в котором плавали темные силуэты. Она моргнула. Медленно. Еще раз. Очертания начали проясняться. Потолок. Белый, с квадратными панелями. Яркая лампа где-то сбоку.

И тогда она почувствовала.

Сначала это было похоже на далекий гул, нарастающий гром. Потом – как будто ее тело вспомнило себя сразу и целиком, выбросив на поверхность сознания весь накопленный за двое суток ужас повреждений. Боль обрушилась волной, сокрушительной, всепоглощающей. Она исходила не из одной точки, а сразу отовсюду.

Грудь. Жгучая, рвущая агония справа, где ребро, скрепленное металлом, напоминало о себе каждым микроскопическим движением диафрагмы. Дышать было мучительно. Глубокий вдох? Немыслимо. Только короткие, осторожные, поверхностные глотки воздуха, каждый из которых отдавался ножом под лопаткой. Боль опоясывала, сжимая стальным обручем.

Спина. Гигантский синяк, раскинувшийся от лопаток до поясницы, ныл глухой, разлитой тяжестью. Каждое прикосновение простыни, каждый поворот на боку (а повернуться она не могла, тело было сковано) отзывались тупым гулом.

Голова. Она была тяжелой, неподъемной. Виски сдавливало невидимыми тисками. Затылок горел – там, где шлем врезался в борт. Мир слегка плыл, изображение двоилось, если слишком быстро перевести взгляд. Тошнота подкатывала к горлу, кислая и навязчивая.

Лицо. Оно было чужим. Опухшим, особенно нос, закованный в гипсовую или пластиковую шину, стянутый лейкопластырем. Тампоны в носу давили изнутри, мешая дышать и вызывая постоянное, глухое давление в переносице и лобных пазухах. Губы были сухими, потрескавшимися.

Таня попыталась пошевелить рукой. Мышечная слабость была абсолютной. Рука лежала, как чужой, тяжелый предмет. Пальцы едва шевелились. Страх, холодный и липкий, пополз из глубины живота. Что со мной? Где я? Почему так больно?

Дверь палаты открылась. Вошла медсестра, бодрая, с тележкой. Увидев открытые глаза Тани, она улыбнулась широко и профессионально.

Медсестра - О, наша красавица проснулась! Наконец-то! Доброе утро, Танюша! Ну как самочувствие? — голос был громким, слишком громким для Таниной раскалывающейся головы.

Таня попыталась ответить. Из горла вырвался лишь хриплый, бессвязный звук. Сухость сковывала гортань. Она попыталась сглотнуть – больно.

Медсестра - Не говори, родная, не надо. Сейчас водички дам. — она поднесла к губам Тани специальную поилку с трубочкой. Несколько глотков прохладной воды стали блаженством, но даже глотание отдавалось тупым ударом в сломанное ребро. Таня скривилась.

Медсестра - Больно? — спросила медсестра, уже серьезнее. — Сейчас, сейчас, обезболивающее скоро подействует. Доктор скоро подойдет. — она проверила капельницу, записала показания мониторов. — Ты держись, героиня наша. Все будет хорошо.

Но «хорошо» было где-то в другой галактике. Здесь и сейчас было только боль, страх и абсолютная беспомощность. Медсестра ушла, пообещав вернуться с врачом. Таня осталась одна со своей агонией. Минуты тянулись, как часы. Каждое биение сердца отдавалось пульсацией в висках и в груди. Она пыталась отвлечься, смотреть на белый потолок, на занавеску у окна, но боль была тираном, не отпускавшим ни на секунду. Слезы наворачивались на глаза от бессилия и отчаяния. Она сжала пальцы в кулак, насколько это было возможно в ее слабости. Ничего. Только дрожь в руке.

Пришел врач. Молодой, в очках, с добрым, но усталым лицом. Он внимательно осмотрел ее, проверил повязки, прослушал дыхание (каждый вдох был испытанием).

Доктор - Таня, здравствуй. Я твой лечащий врач, Сергей Петрович. —  сказал он спокойно.

Таня медленно кивнула. Движение головы вызвало волну тошноты и боли в затылке. Она зажмурилась.

Доктор - Хорошо. Слушай внимательно. Ты перенесла серьезную операцию. У тебя перелом ребра со смещением, мы его зафиксировали. Было внутреннее кровотечение – остановили. Перелом носа – вправили. Сотрясение мозга. Сейчас тебе очень больно, это нормально. Обезболивающее, которое тебе вводили, перестало действовать. Нам нужно сделать укол нового. Сильного. Он поможет. Согласна?

Укол. Слово, как ледяная игла, вонзилось в сознание сквозь туман боли. Таня всегда панически боялась уколов. Еще с детства. Вид шприца вызывал дрожь, холодный пот, желание убежать. Сейчас убежать было невозможно. Но мысль об игле, вонзающейся в и без того измученное тело, вызвала новый прилив страха. Она замотала головой, слабо, но отчаянно. — Нет! — кричало внутри. Но крик не выходил наружу. Только хрип.

Доктор - Таня, я понимаю. — голос врача был мягким, но решительным. — Но боль – это хуже. Она мешает тебе дышать, мешает восстановлению. Ты не сможешь так. Укол – быстро, в мышцу. Будет немного больно в момент укола, но потом станет гораздо легче. Договорились? Пожалуйста.

Он смотрел на нее, ожидая согласия. Таня смотрела на него, на его руки, которые сейчас возьмут шприц. Страх перед иглой боролся с адской болью, сковывавшей каждую клетку. Боль победила. Она сжала глаза, отвернула голову к стене и едва заметно кивнула. Слеза скатилась по виску и впиталась в подушку. Предательство собственного тела было полным.

Она не видела, как медсестра готовила шприц, но слышала шелест упаковки, щелчок ампулы. Каждый звук отзывался ледяным ужасом в животе. Потом – прикосновение холодного спиртового тампона к коже бедра. Она вжалась в матрас, задержала дыхание, ожидая укола. Он пришел – резкий, жгучий укол, глубоко в мышцу. Таня вскрикнула – коротко, хрипло. Потом почувствовала, как прохладная жидкость растекается внутри.

Прошло несколько мучительных минут. Постепенно, словно густой туман наползая с краев сознания, начало действовать обезболивающее. Острая, рвущая боль в груди стала тупеть, превращаясь в тяжелую, но терпимую ношу. Головная боль отступила, оставив лишь легкую тяжесть. Боль в спине притихла. Тело налилось странной, неестественной легкостью. Мир перестал быть врагом. Боль ушла, оставив после себя опустошенную, изможденную оболочку и странную, почти блаженную пустоту в голове. Мысли текли медленно, вязко, как патока. Не было страха, не было ярости, не было даже печали. Было… ничего. Абсолютное, безэмоциональное ничто. Она просто лежала, уставившись в белую стену перед койкой. Глаза были широко открыты, но взгляд – стеклянный, невидящий, направленный куда-то в бесконечность за штукатуркой. Дыхание стало чуть глубже, ровнее. Тело обмякло, сдавленное наркотическим облегчением. Она существовала. Без боли. Этого было достаточно. На большее не было сил. На большее мозг отказывался реагировать. Мир сузился до белой стены, писка монитора и тихого бульканья капельницы.

Телефонный звонок разорвал напряженную тишину кабинета дяди Игоря. Он вздрогнул, отрываясь от экрана, где красовался черновик очередного гневного письма в прокуратуру. На дисплее – номер больницы. Сердце екнуло, сжавшись в ледяной ком. За два дня он научился бояться этих звонков.

Дядя Игорь - Да? — голос звучал резче, чем он хотел.

Медрегистратор - Здравствуйте, это Центральная Городская Больница. Говорит медрегистратор приемного отделения. Вашей племяннице, Смирновой Татьяне, стало лучше. — пауза, наполненная гудящей тишиной. — Она пришла в сознание. Состояние стабильное, тяжелое, но сознание ясное. Вы можете приехать, если хотите ее навестить. Сейчас подходящее время.

Слова «пришла в сознание» прозвучали как гимн. Ледяной ком в груди растаял, оставив после себя дрожь облегчения и новую волну тревоги: Как она? Что чувствует?

Дядя Игорь – Спасибо! Спасибо огромное! Мы… мы выезжаем немедленно! — он почти выронил трубку, набирая номер Юли. — Юль! Проснулась! Таня проснулась! Едем! Сейчас!

Через двадцать минут они уже мчались по городу, нарушая все мыслимые правила. Юля рыдала в пассажирском кресле, но теперь это были слезы облегчения, смешанные со страхом неизвестности. Игорь молчал, его пальцы судорожно сжимали руль. В голове проносились картины: Таня улыбается, Таня на льду, Таня в крови… — Господи, пусть она будет в порядке. Хотя бы узнает нас.

В приемном отделении их встретила та же симпатичная медсестра, что звонила.

Медсестра - Палата 312, реанимационное отделение, но она уже переведена в палату интенсивного наблюдения. — быстро объяснила она. — Поднимитесь на третий этаж, направо. Только, пожалуйста, недолго и тихо. Она очень слаба. И… — медсестра слегка замялась, — ...она пока мало реагирует. Не пугайтесь. Это нормально после такой травмы и лекарств.

Предупреждение не помогло. Когда они осторожно вошли в полутемную палату (шторы были частично задернуты) и увидели Таню, их сердца сжались с новой силой.

Она лежала на койке, приподнятая в изголовье. Лицо… Боже, лицо. Все еще опухшее, с огромными синяками под глазами, которые казались неестественно большими на бледном, почти прозрачном лице. Нос был скрыт под белой гипсовой или пластиковой шиной, стянутой пластырем. Губы – бледные, потрескавшиеся. Но самое страшное – это глаза. Они были открыты. Смотрели прямо на стену напротив. Но взгляд… Это был взгляд человека, находящегося очень далеко. Стеклянный, пустой, лишенный всякого осознания, интереса, эмоций. Она не моргала. Казалось, она даже не дышит, пока они не разглядели слабое, едва заметное движение грудной клетки под тонкой больничной рубашкой. К руке была подключена капельница, провода мониторов тянулись из-под одежды.

Юля подавила всхлип. Игорь положил ей руку на плечо, сжав его. Они тихо подошли, стараясь не скрипеть обувью, и сели на стулья у койки.

Тетя Юля - Танюш… — голос Юли сорвался на шепот. Она сглотнула ком в горле, попыталась снова, ласково, как ребенку. — Танюша? Солнышко? Это мы… Тетя Юля и дядя Игорь. Ты нас узнаешь?

Глаза Тани оставались неподвижными, прикованными к стене. Ни малейшего намека на реакцию. Ни поворота головы, ни изменения взгляда. Только тихое, ровное дыхание.

Дядя Игорь - Таня. — начал он, стараясь говорить спокойно, но его голос слегка дрожал. – Ты в больнице. Операция прошла хорошо. Врачи молодцы. Все будет хорошо. Главное – ты с нами. Ты проснулась.

Молчание. Казалось, даже писк монитора на мгновение стих. Таня продолжала смотреть сквозь них, сквозь стену, в какую-то свою бездну.

Тетя Юля - Тебе… тебе очень больно, родная? — спросила Юля, едва сдерживая слезы.

Прошла долгая секунда. Потом губы Тани едва заметно дрогнули. Из горла вырвался очень тихий, хриплый звук. Не слово. Скорее… мычание. Глухое «у-у». Нет? Или просто стон? Юля и Игорь переглянулись.

Дядя Игорь - Обезболивающее действует? — уточнил Игорь, наклонясь чуть ближе. — Тебе дали лекарство?

Еще пауза. Потом – чуть более отчетливый, но все равно хриплый и слабый звук: «У-гу». Да. Словно выдох со смыслом.

Тетя Юля не выдержала. Слезы потекли по ее щекам, но теперь это были слезы безмерного облегчения. Она слышит! Она понимает! Она осторожно, чтобы не задеть трубки и провода, погладила Танину руку, лежавшую поверх одеяла. Рука была холодной, безжизненной.

Тетя Юля - Молодец, солнышко моё, молодец. — шептала она сквозь слезы. — Держись. Мы с тобой. Все будет хорошо. Ты крепкая. Ты наша героиня. Просто отдыхай.

Дядя Игорь - Да, Тань. — добавил он, его голос наконец нашел твердость. — Ты не одна. Мы здесь. Команда твоя… все парни… они тоже очень ждут тебя. Переживают. Роман, Петя, Тарас, Лев… — он перечислил имена, надеясь, что хоть одно вызовет отклик.

Но взгляд Тани оставался неподвижным. Губы не дрогнули. Она снова ушла в себя, в ту тихую гавань, куда ее унесло обезболивающее, подальше от боли, от страха, от осознания того, что случилось. От того, что она лежит здесь, сломанная, а не на льду.

Они сидели с ней еще минут пятнадцать, говорили тихими, успокаивающими голосами, рассказывали о Саше (он нарисовал для нее солнышко), о том, что погода хорошая, что ее все любят и ждут. Она изредка отзывалась тем же хриплым «угу» или «у-у», но чаще просто молчала, уставившись в стену. Ее отрешенность была пугающей, но врачи предупреждали. И сам факт ее пробуждения, ее тихих, но осмысленных звуков был чудом.

Когда время визита подошло к концу, медсестра тактично напомнила им об этом. Юля осторожно поцеловала Танину холодную руку.

Тетя Юля - Мы завтра придем, родная. Обязательно. Ты спи, набирайся сил. Мы любим тебя.

Дядя Игорь - Крепись, Таня. — сказал он твердо. — Мы боремся. За тебя. За справедливость. Ты не одна.

Они вышли из палаты, оставив Таню в ее тихом, медикаментозном одиночестве. В коридоре Юля прислонилась к стене, закрыв лицо руками, и тихо зарыдала – уже не от радости, а от нахлынувших эмоций: жалости, страха за будущее, от вида этой маленькой, сломленной силы, которая была их Таней.

Дядя Игорь обнял жену.

Дядя Игорь - Жива. Сознание ясное. Это главное. Остальное… восстановится. Врачи сказали.

Он говорил это больше для себя, пытаясь заглушить собственный страх. Потом достал телефон. Первым в списке был Роман Сиякин. Игорь знал, что парни сходят с ума от беспокойства. Они заслужили эту новость.

Квартира Романа походила на штаб восстания или поле битвы после штурма. Воздух был густым от ярости и концентрации. Стол был завален ноутбуками, планшетами, распечатками скриншотов. На большом экране телевизора висела карта связей Брускова – школа, команда, друзья, девушки – помеченная красными крестами и восклицательными знаками.

Петя, нервно расхаживая по комнате, строчил что-то в телефоне, его пальцы летали по экрану.

Петя - ...и вот еще одна группа родителей в лиге! Пишут, что шокированы, требуют отстранить его ребенка от любых игр. Говорят, боятся за своих пацанов, что Брусков психанет! — он замер, посмотрел на остальных. — Представляете? Его уже как прокаженного боятся! Отлично!

Лев сидел на полу, прислонившись к дивану, его мощные плечи были ссутулены. Он листал ленту созданного ими Telegram-канала "Правда о Брускове". Подписчиков уже было под две тысячи.

Лев - Видео набрало сто тысяч просмотров за ночь. — сообщил он мрачно. – Комменты… жесть. Даже его фанаты в прошлом теперь пишут "позор". — он ткнул пальцем в экран. — Вот этот пишет: "Я его в детстве знал. Всегда был агрессивным, но чтоб так..."

Тарас молча сидел в кресле, сжимая в руке мятый листок бумаги – черновик его завтрашних показаний следователю. Его лицо было мрачным, капитанская повязка, которую он теперь носил почти не снимая, туго стягивала бицепс. Он смотрел в одну точку на стене, где Петя маркером нарисовал и перечеркнул лицо Брускова.

Тарас - Мало. — глухо проговорил он. — Дисквалификация, контракт расторгли… Мало. Надо, чтобы он везде споткнулся. В магазин зашел – продавщица скривилась. В автобус сел – люди шарахаются. Чтобы имя его осквернено по полной.

Роман стоял у окна, спиной к комнате. Он смотрел на закатное небо, но видел другое: холодный, злобный взгляд Брускова в момент толчка. Его лицо было непроницаемым, но напряжение чувствовалось в каждой линии спины, в сжатых кулаках, засунутых в карманы дорогих джинсов. Он мысленно строил следующий ход: давление на спонсоров "Медведей", публикация анонимного (но правдивого) рассказа о его драках в школе, слив информации о возможных проблемах с психикой (пусть даже слухи) в крупные спортивные СМИ...

Рома - Школа. — резко обернулся он. — Надо давить на школу. Петино видео – в родительские чаты всех классов. Требовать собрания педсовета. Психолога подключать. Пусть его вынудят уйти. Добровольно-принудительно. Чтобы даже аттестат получать было стыдно.

В этот момент громко, настойчиво зазвонил телефон Романа, лежащий на столе. Звонок пробил напряженную тишину. Все вздрогнули. Роман нахмурился, подошел, посмотрел на экран. Его брови поползли вверх.

Рома – Игорь Петрович. — коротко бросил он остальным.

Комната замерла. Все взгляды устремились на телефон, как будто от него зависело все. Роман взял трубку, нажал громкую связь. Его голос звучал неестественно ровно.

Рома – Алло? Игорь Петрович?

Голос Игоря в трубке был слышен четко, с легкой хрипотцой, но без прежней ледяной ярости. В нем слышалось… облегчение? Напряжение?

Дядя Игорь - Роман. Парни с тобой? Слушайте все. Только что были у Тани. Она… — пауза, будто искал нужные слова. — …она очнулась.

В комнате ахнули. Лев вскочил на ноги. Петя замер с открытым ртом. Тарас резко поднял голову, его глаза загорелись. Роман стиснул телефон.

Дядя Игорь - Сознание ясное. Врачи говорят, операция прошла успешно, внутреннее кровотечение остановлено, ребро зафиксировано. Она… она очень слаба. Очень. Боль была сильная, только что ей сделали обезболивающий укол. Сейчас она под действием лекарств. Реагирует… — он снова запнулся. — …пока слабо. Но понимает обращенную речь. Отвечает звуками: "угу", "у-у". Узнала нас. То есть, поняла, кто мы.

Вздох облегчения пронесся по комнате. Петя схватился за голову.

Петя - Ура-а-а! Живая! — прошептал он.

Лев - Слава Богу… — выдохнул он, закрыв глаза.

Тарас - Когда можно? — вырвалось у Тараса. — Когда к ней?

Дядя Игорь - Вот об этом. Сейчас она засыпает, лекарства. И врачи сказали, что первые визиты должны быть короткими, только самые близкие. Но… — в его голосе появились теплые нотки. — …я знаю, как вы ждали. Как вы переживаете. Мы только что ушли. Через… часа два, думаю, можно будет. К семи вечера. Обязательно уточните у поста медсестер на третьем этаже, когда зайдете. Палата 312. Только… — его голос снова стал серьезным. — …будьте готовы. Она… она не та. Пока. Очень тихая. Смотрит в стену. Почти не двигается. Не пугайтесь. Это последствия боли, операции, лекарств. И… шока, наверное. Просто будьте рядом. Скажите, что вы там. Что вы ее ждете.

Рома - Поняли, Игорь Петрович. — четко сказал Роман. Глаза его горели. — Спасибо. Огромное спасибо за звонок. Мы… мы ждали. Мы приедем. В семь.

Дядя Игорь - Хорошо. Держитесь, парни. И… спасибо вам. За все, что вы делаете. Таня бы оценила. — связь прервалась.

В квартире воцарилась тишина, но теперь это была другая тишина. Напряженная, но наполненная огромным, сдерживаемым облегчением и новой, щемящей тревогой. Страшный камень – страх за ее жизнь – с груди свалился. Но на его место лег другой – страх за ее состояние, за ее боль, за ее опустошенность.

Петя первым сорвался с места.

Петя - Два часа?! Это же вечность! — он забегал по комнате еще быстрее. — Что нам делать до семи? Сидеть тут? С ума сойти!

Лев - Успокойся, Петруша. — попытался его остановить Лев, но его собственные руки дрожали. Он посмотрел на часы. Без четверти пять. — Два часа… это ничего. Подождать можно. Главное – она очнулась!

Тарас - Главное – она жива. — поправил он мрачно, но в его глазах светилась искра надежды, которой не было еще минуту назад. Он разгладил мятый листок с показаниями и аккуратно положил его в сумку. Брусков на мгновение перестал существовать.

Роман молча подошел к столу, закрыл ноутбук с картой связей Брускова. Потом выключил телевизор. Экран погас, унеся с собой изображение врага. Все их планы мести, вся ярость, весь цифровой террор – все это мгновенно померкло перед одной новостью: Таня проснулась.

Рома - Ничего не делаем. — сказал он тихо, но так, что все услышали. — Ждем. Просто ждем. Приберем тут. Потом… пойдем.

Они попытались. Лев собрал разбросанные бумаги. Петя бесцельно протирал пыль со стола, роняя тряпку. Тарас сидел, снова уставившись в стену, но теперь его взгляд был расфокусирован, устремлен внутрь, к образу Тани в больничной палате. Роман стоял у окна, снова глядя на закат, но теперь его мысли были далеки от мести. Он представлял ее лицо. Опухшее, в синяках, с шиной на носу. Ее стеклянный взгляд. Ее боль.

Минуты ползли с чудовищной медлительностью. Каждые пять минут кто-нибудь смотрел на часы. Петя включал музыку, но через минуту выключал – она резала нервы. Лев пытался заговорить о чем-то постороннем – о погоде, о последней игре «Жар-птиц» до их распада, но разговор вяло угасал. Даже их обычное дурачество, их шутки – все казалось неуместным, кощунственным перед лицом того, что пережила Таня.

Они заказали пиццу, но ели почти молча, не чувствуя вкуса. Пища казалась ватной. Время между шестью и семью растянулось в бесконечность. Петя стонал, закидывая голову на спинку дивана.

Петя - Еще сорок минут… Это пытка! Может, пойдем уже? Пройдемся? Больница же рядом!

Рома - Нет. — твердо сказал Роман. — Сказано – через два часа. Значит, через два.

И они ждали. Сидели в почти полной тишине, слушая тиканье часов на стене Романа и собственное неровное дыхание. Каждый думал о своем. О ее силе на льду. О ее коротких кудрях. О ее редкой, но такой яркой улыбке. О том, как она перелетела через игрока. О том, как она забила свой последний гол. О том, как она врезалась в борт. О том, как она сейчас лежит там, в палате 312, опустошенная, смотрящая в стену. Страх сменился нетерпением, а нетерпение – щемящей, почти болезненной жалостью и желанием просто увидеть ее. Убедиться своими глазами, что она жива. Что она – их Таня. Пусть даже пока не вся.

Семь часов. Ровно. Как по сигналу, все четверо вскочили. Ни слова не говоря, схватили куртки (хотя на улице был теплый июньский вечер) и высыпали из квартиры. Лестницу с третьего этажа пробежали почти бегом. Выскочили на улицу. Больница была действительно близко, через пару кварталов. Они почти не шли – бежали рывками, обгоняя вечерних прохожих, не обращая внимания на светофоры. Петя бежал первым, его худощавая фигура мелькала между людьми. Тарас двигался мощно, как танк, за ним. Лев и Роман – чуть сзади. Никто не чувствовал усталости. Адреналин, нетерпение, страх – все смешалось в один коктейль, гнавший их вперед.

Через пять минут они запыхавшиеся ворвались в вестибюль больницы. Запах антисептика, привычный за последние дни, ударил в нос. Они проигнорировали лифт, взлетели по лестнице на третий этаж. На посту медсестры у входа в отделение сидела та же женщина, что была днем.

Петя - Палата 312! Смирнова! Можно? Нам сказали… её дядя… — он задыхался, слова путались.

Медсестра посмотрела на них – четырех взъерошенных, запыхавшихся парней с дикими глазами. Она взглянула на часы, потом в журнал.

Медсестра - А, вы те самые хоккеисты? — спросила она, не без симпатии. — Да, можете. Но ненадолго! Десять минут, не больше. И тихо! Она очень слаба, только после обезболивающего. Не шумите, не делайте резких движений. Если не реагирует – не пугайтесь. Идет?

Они хором кивнули, едва сдерживаясь, чтобы не рвануть вперед. Медсестра махнула рукой.

Палата 312 была третьей по коридору. Дверь была приоткрыта. Они замерли на пороге, вдруг охваченные робостью. Роман осторожно толкнул дверь.

Полумрак. Занавеска на окне была задернута, светила только настольная лампа у кровати. И она. Таня.

Она лежала так же, как описывал дядя Игорь: полусидя, приподнятая на подушках. Лицо все еще было бледным, опухшим, с чудовищными синяками под глазами, казавшимися еще темнее в полутьме. Белая шина на носу бросалась в глаза. Капельница. Провода. Но самое страшное – это ее поза и взгляд. Она не спала. Глаза были открыты. Широко. Но смотрели они не на дверь, не на них, а куда-то вверх, на угол стены у потолка. Взгляд был абсолютно пустым, стеклянным, лишенным всякой осмысленности. Как у куклы. Губы слегка приоткрыты. Дыхание поверхностное, почти незаметное. Она не шевелилась. Совсем. Только едва уловимое движение век при редком моргании. Казалось, что в палате нет живого человека, а стоит восковая фигура, изображающая страшные последствия травмы.

Петя ахнул, зажав рот рукой. Лев замер, его лицо исказилось гримасой боли. Тарас стиснул зубы так, что послышался скрежет. Роман сделал шаг вперед, его сердце бешено колотилось, смешивая надежду с леденящим ужасом.

Рома - Таня? — его голос прозвучал неестественно громко в тишине палаты. Он попытался смягчить его. — Тань, это мы. Пришли.

Никакой реакции. Глаза оставались прикованными к точке на стене. Ни поворота головы, ни изменения взгляда, ни малейшего движения бровей или губ. Только тихое бульканье капельницы нарушало тишину.

Лев - Танюш, солнышко… — тихо, ласково начал Лев, подходя чуть ближе к кровати, но не решаясь прикоснуться. — Мы тут… Рома, Петя, Тарас, я… Мы так переживали. Так рады, что ты… что ты проснулась.

Молчание. Абсолютное. Ее грудь едва заметно приподнялась и опустилась. Монитор пикал ровно, монотонно.

Петя - Танька, ты нас слышишь? — он не выдержал, его голос дрогнул. — Это же мы! Петька! Помнишь? Как мы тебя на клюшках качали после первого гола? Как ты над моим зубом смеялась? — он пытался вызвать хоть какой-то светлый образ, пробиться сквозь ее оцепенение.

Ноль. Пустота во взгляде была пугающе глубокой. Она смотрела сквозь них, сквозь стены, в какое-то свое нигде.

Тарас - Таня. — его бас звучал хрипло, он сделал шаг вперед, встав рядом с Романом. — Мы… мы за него взялись. За Брускова. Мы сделаем так, что он везде споткнется о свое имя. Обещаем. За тебя.

Слово «Брусков» не вызвало даже малейшей искры. Ни страха, ни гнева. Ничего. Ее лицо оставалось безжизненной маской. Казалось, она вообще не слышит.

Роман почувствовал, как по спине ползет холодок страха. Он вспомнил предупреждение дяди Игоря: «Реагирует пока слабо». Но это… Это было не слабо. Это было отсутствие. Он вспомнил истории о тяжелых черепно-мозговых травмах, о потере памяти, о психическом отчуждении…

Рома - Таня. — он попробовал еще раз, наклонившись чуть ближе, стараясь поймать ее взгляд, но ее глаза были неподвижны. — Ты… ты нас помнишь? Роман, Петя, Тарас, Лев? «Красные Метеоры»? Хоккей?

Ни звука. Ни движения. Она просто лежала и смотрела в стену. Стеклянным, невидящим взглядом. Будто душа ушла, оставив только больное, опустошенное тело.

Минута тянулась за минутой. Они стояли вокруг ее кровати, как немые стражи, пытаясь достучаться, поймать хоть намек на узнавание, на возвращение. Но стена между ней и миром казалась непреодолимой. Им было невдомек, что внутри, под слоем медикаментозного тумана и непреходящего шока, она слышала каждый звук. Чувствовала их присутствие. Узнавала голоса. И ей отчаянно хотелось улыбнуться, махнуть рукой, сказать: «Да ладно вам, парни, очухаюсь я!» Но тело не слушалось. Мозг отказывался формировать слова. А главное – в ее опустошенной душе не находилось сил ни на радость встречи, ни на злость к Брускову, ни на горечь от потери льда. Была только огромная, всепоглощающая усталость и та белая стена, в которую было проще всего уставиться, не думая ни о чем.

На пороге появилась медсестра, показывая на часы. Время вышло.

Лев - Танюш… мы… мы завтра придем, ладно? — прошептал он, его голос сорвался. — Ты держись. Мы рядом.

Они медленно, как в замедленной съемке, попятились к двери. Последним уходил Роман. Он оглянулся на нее. Она все так же смотрела в стену. Стеклянными глазами. Без эмоций. Без жизни.

Они вышли в коридор. Дверь тихо закрылась. Коридор больницы показался им вдвое длиннее и холоднее. Они шли молча, не глядя друг на друга. Шли, подавленные, разбитые. Страшная мысль, которую никто не осмеливался озвучить, висела в воздухе между ними: А что если она… не помнит? Что если она… не вернется? Никогда?

Июньский вечер за окном больницы был теплым и ласковым. Но для четверых парней из "Красных Метеоров" мир вдруг снова стал очень холодным и страшным местом. Они видели ее тело. Но где была их Таня? Та, что играла под музыку, сбивала с ног соперников изящными маневрами, прятала страх уколов и любила лето? Они не знали. И эта неизвестность была страшнее любого Брускова.

________________________________________________________________________________