Книга 2 - "Хроники спящей крови"

Мы ждали у ворот, когда вдалеке показалась процессия. Над равниной медленно двигались всадники: несколько магов светлых, сияющие доспехи, белые плащи с золотыми узорами. В центре ехала она — высокая, грациозная, с гордо поднятой головой. Даже на расстоянии я сразу узнала, лёгкость, будто бы её не касалась сама земля. Лирия, дочь Тирона. На вид — счастливая невеста, которая приехала в предвкушении своей судьбы.

Её светлые волосы спадали на плечи мягкой волной, а взгляд скользил по замку с каким-то живым ожиданием. По обе стороны от неё ехала Лаяна — её фрейлина, нежная, хрупкая эльфийка с ясными голубыми глазами. Лаяна что-то тихо шептала Лирии, и та улыбалась — ещё не зная, в какой холод она вот-вот окунётся.

У ворот всё было не так, как она, вероятно, представляла. Никакого веселья, никаких подготовленных ковров и торжественных встреч. Стены обвивал траур, в воздухе стояла тишина, от которой мороз по коже. Стражники склонили головы, не решаясь даже взглянуть на принцессу.

Я видела, как её улыбка дрогнула, как в глазах промелькнула первая тень сомнения.

— Почему… так тихо? — спросила она у сопровождающего мага.

Тот отвёл взгляд и лишь тяжело вздохнул.

Когда она спешилась, я подошла ближе. Сердце неприятно колотилось, ведь мне предстояло стать той, кто разобьёт её ожидания. Но промолчать было невозможно.

— Принцесса Лирия, — произнесла я мягко, почти шёпотом, чтобы не спугнуть хрупкое мгновение. — Вы должны знать правду.

Она повернулась ко мне, и её глаза, сиявшие радостью, резко сузились.

— Что… происходит? Где Лиаден? — её голос дрогнул, словно она сама боялась услышать ответ.

Молчание вокруг казалось невыносимым. Я глубоко вдохнула и произнесла:

— Его больше нет. Лиаден погиб в битве, защищая свой народ.

Сначала она замерла, словно слова мои не достигли её сознания. Потом в её лице что-то оборвалось, и мир вокруг, казалось, рухнул вместе с её надеждами.

— Нет… — прошептала она, делая шаг назад. — Ты лжёшь. Этого не может быть… он… он ждал меня…

Слёзы заструились по её щекам, и голос её сорвался на крик:

— Лиаден не мог погибнуть!

Лаяна бросилась к ней, обняла, пытаясь удержать, но Лирия вырывалась, будто хотела бежать прямо в замок и найти его живым. Я подошла ближе и осторожно коснулась её плеча.

— Я видела всё, — сказала я тихо, стараясь вложить в слова не холод, а тепло. — Он пал с мечом в руках, сражаясь до конца. Он был храбр, и его смерть не была напрасной.

Лирия рыдала, уткнувшись в плечо Лаяны, дрожала всем телом. А я стояла рядом и чувствовала, как в груди всё сжимается: слишком уж знакомой была эта боль — потеря того, кого не вернуть.

— Почему… почему я узнала это только сейчас? — всхлипнула она. — Я должна была быть рядом… хотя бы проститься!

Я сжала её руку, чуть сильнее, чем полагалось, будто передавая свою силу.

— У вас будет возможность, — сказала я. — Его тело ждёт прощания в замке. Пойдём вместе.

Она кивнула сквозь слёзы, позволив себя вести. Лаяна держала её с другой стороны, и так, втроём, мы вошли внутрь.

Замок встретил нас мрачной тишиной и холодным светом факелов. В главном зале, покрытом тёмными тканями, стоял высокий постамент. На нём лежал Лиаден — спокойный, как будто просто спал. Его руки покоились на груди, сжатые вокруг меча, лицо было почти таким же, каким я запомнила его в последний миг.

Лирия, завидев его, сорвалась с места и упала на колени рядом с постаментом.

— Лиаден… — прошептала она, склонившись к его руке. — Мы должны были быть вместе… а теперь…

Слёзы не прекращались. Лаяна обнимала её за плечи, тихо утешая, но сама тоже плакала.

Я стояла рядом и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Слишком много воспоминаний, слишком много боли. Но я не имела права позволить себе сломаться. Сейчас ей нужна была не просто подруга — пусть она и не знала, кто я на самом деле, — а опора.

— Он остался героем, — сказала я, стараясь говорить ровно, но в голосе всё равно звучала боль. — И память о нём будет жить в каждом, кто видел его подвиг.

Лирия подняла на меня глаза, красные от слёз. В её взгляде мелькнуло странное узнавание.

— Ты… — прошептала она. — Твои глаза… я… будто уже видела их.

Моё сердце сжалось. Я знала, что нельзя выдавать себя. Поэтому я чуть улыбнулась и ответила:

— Мало ли кто рождается с такими глазами. Это всего лишь особенность, не более.

Она заморгала, будто споря сама с собой, и в конце концов отвела взгляд обратно к Лиадену.

Я облегчённо вздохнула. Но в глубине души понимала: это только начало.
Тишина в зале была тяжелой, словно сама каменная кладка впитывала скорбь. Лирия всё ещё сидела на коленях рядом с телом Лиадена, не отпуская его холодной руки. Лаяна держала её за плечи, тихо шептала слова утешения, но я видела: никакие слова сейчас не способны облегчить её боль.

Через некоторое время в зал вошёл владыка Эльтарон. Его шаги были медленными, но уверенными. На лице — каменное выражение, в глазах же, обычно холодных и строгих, горела тьма скорби и ярости. Он остановился у постамента, и взгляд его упал на дочь Тирона.

— Принцесса, — произнёс он низким, тяжёлым голосом. — Ты приехала в дом, где больше нет радости.

Лирия подняла голову, и слёзы всё ещё катились по её щекам. Она попыталась что-то сказать, но слова застряли. Владыка смотрел на неё долго, словно взвешивая — обвинять ли её, как символ союза, в том, что его сын погиб, или оставить как гостью, невиновную перед судьбой. В конце концов он отвернулся, и голос его смягчился, хотя в нём ещё слышалась боль:

— Ты сможешь проститься с ним так, как захочешь.

Он склонил голову перед телом сына и вышел, оставив нас.

Я почувствовала, как Лирия дрожит. Словно её обрушили в омут чужого мира, где нет ни торжества, ни счастья, ради которых она сюда ехала. Я присела рядом и тихо сказала:

— Иногда нам не дано выбирать, что уносит судьба. Но мы можем выбрать, что сохраним в сердце.

Она посмотрела на меня сквозь слёзы.

— Ты говоришь так… будто сама знаешь, что значит терять.

Я кивнула. Грудь сжало, как всегда, когда память возвращала к тому дню семь лет назад.

— Я знаю. — Голос мой дрогнул, но я не дала ему сломаться. — Потому и говорю тебе: не отпускай свет, который он оставил. Это всё, что будет согревать в ночи.

Она тихо всхлипнула и прижала ладонь к груди Лиадена.

— Я обещаю, — прошептала она. — Обещаю не забыть.

Мы сидели рядом долго. Время, казалось, растворилось, уступая место лишь боли и тихим голосам памяти.

Позже, когда зал постепенно начали заполнять придворные и приближённые, я помогла Лирии подняться. Лаяна была всё время рядом, но сама держалась едва-едва, её руки дрожали, будто она вот-вот разрыдается так же, как её госпожа.

Я вывела их обеих в сад замка, чтобы дать воздух. Ночь опустилась, небо усыпали холодные звёзды. Ветер приносил запах хвои и сырой земли. Лирия подняла голову и посмотрела в небо, и слёзы вновь блеснули на её щеках.

— Здесь всё другое, — сказала она тихо. — Тёмное, тяжёлое… Но в этой тьме всё равно есть звёзды.

Я улыбнулась — невесело, но искренне.

— Именно так. Даже в самой густой тьме можно найти свет. Иногда им становятся воспоминания, иногда — люди рядом.

Она перевела взгляд на меня, изучая мои разноцветные глаза. Я почувствовала, как её тянет спросить, но она сдержалась, словно решила пока не касаться этой тайны.

— Ты… удивительная, — сказала Лирия после паузы. — В тебе есть что-то… знакомое и родное, и я не могу понять, что именно.

Я тихо рассмеялась, стараясь, чтобы это прозвучало легко:

— Наверное, это просто ощущение. Ты слишком устала и слишком много всего на тебя обрушилось.

Она кивнула, но её взгляд оставался пристальным, будто глубже моих слов она видела что-то большее.

Мы провели остаток ночи в саду. Я рассказывала ей немного о нашей Академии, о том, как мы тренируемся, какие проходят практики. Она слушала внимательно, словно это помогало ей отвлечься. Лаяна сидела рядом, постепенно успокаиваясь, и даже улыбнулась, когда я описала, как Лимерия может случайно затопить тренировочный зал, если потеряет контроль над водой.

В эти часы я почувствовала, что между нами начинает рождаться ниточка доверия. Лирия переставала видеть во мне лишь чужую и начинала чувствовать подругу. И это было странно: ведь в глубине души я знала, что мы — семья, но она не должна узнать об этом… пока.

Когда мы возвращались в покои, Лирия остановилась, задержав мою руку в своей.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Ты была рядом, когда я чувствовала, что тону. Не все смогли бы так.

Я улыбнулась, стараясь скрыть боль и нежность, которые её слова вызвали.

— Я просто сделала то, что должна.

Она кивнула, и в её глазах впервые за вечер промелькнула искра — крошечный огонёк жизни, который ещё не угас.

Прошло несколько дней после погребальной церемонии. Замок утонул в трауре: даже факелы в коридорах казались тусклее, чем обычно. Владыка Эльтарон почти не показывался — все знали, что он закрывался в зале советов и выходил оттуда лишь для кратких распоряжений.

Лирия же всё это время оставалась бледной тенью самой себя. Лаяна почти не отходила от неё, но даже преданная фрейлина не могла вытянуть принцессу из этой скорбной пустоты. Я понимала: если её оставить в таком состоянии надолго, она просто сломается.

Я нашла её в саду, где мы уже сидели той ночью. Она стояла у фонтана, проводя пальцами по холодной воде. Её длинные золотистые волосы были распущены, глаза красные от слёз.

— Лирия, — позвала я мягко.

Она обернулась. В её взгляде уже не было той первой острой боли — только усталость и какая-то бесконечная тоска.

— Я не знаю, что теперь делать, — сказала она, не дожидаясь моих слов. — Всё, ради чего я ехала сюда… всё разрушилось. Мне говорили — союз, свадьба, будущее… а я приехала только на смерть.

Я подошла ближе, положила ладонь ей на плечо.

— Иногда судьба рушит то, что строили поколения. Но это не конец. У тебя впереди ещё дорога, и ты сама сможешь выбрать, куда она приведёт.

Она горько усмехнулась.

— Ты говоришь так, будто всё знаешь.

— Я ничего не знаю, — ответила я честно. — Но я знаю, что пустота не должна тебя поглотить. Лиаден этого бы не хотел.

Она замолчала, опустив глаза. Я видела, как её губы дрожат, будто она снова сдерживает слёзы.

Чтобы отвлечь, я заговорила о простых вещах: рассказала, как в Академии мы соревнуемся друг с другом в стрельбе из лука, как Лимерия вечно спорит со мной, кто сильнее в боевой магии, и как Иларион ухитряется сбегать от наставников, когда ему скучно. Лирия сначала слушала рассеянно, но потом её губы дрогнули в слабой улыбке.

— Ты умеешь говорить так, что всё становится живее, — сказала она. — Будто я сама вижу всё это.

— Значит, однажды ты увидишь. Приезжай к нам, — предложила я. — Академия всегда открыта для союзников.

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— А ты действительно хотела бы, чтобы я приехала?

Я кивнула.

— Конечно. Мы ведь уже почти подруги.

Её глаза расширились, и в них мелькнуло тепло. Слово «подруги» будто коснулось чего-то очень важного в её сердце.

— Подруги… — повторила она тихо, словно пробуя вкус этого слова. — Знаешь, у меня их никогда толком не было. Всегда рядом только фрейлины, наставники, придворные. Но это не то.

— Тогда пусть у тебя будет хотя бы одна настоящая, — сказала я и протянула руку.

Она немного поколебалась, но всё-таки вложила свою ладонь в мою. Мы улыбнулись друг другу — впервые искренне за всё это время.

На следующий день мы снова встретились. Потом ещё и ещё. Лирия становилась живее, её смех начал возвращаться. Мы гуляли по замку, обсуждали книги, делились историями из детства. Я ловила себя на том, что чувствую облегчение — будто хоть часть её боли удалось забрать на себя.

Но каждый раз, когда её взгляд задерживался на моих глазах, разноцветных, я ощущала тревогу. Она всё чаще словно пыталась что-то вспомнить, сопоставить. И каждый раз я отводила разговор, оставляя её вопросы без ответа.

Мы с Лирией сидели в её галерее, над садом висела прозрачная дымка вечера, и тонкие фонари под сводами балюстрады только-только загорались мягкими жемчужными огнями. Лаяна, как всегда бесшумная, ушла давно — принесла чай, сладкую пастилу с кедровой пылью и исчезла, оставив нас вдвоём. Лирия крутила в пальцах мой тёмный шнурок с руной и то и дело украдкой смотрела на меня — так, будто пыталась сопоставить меня сегодняшнюю с какой-то тенью из прошлого, но не решалась спросить вслух.

— Никогда не думала, что смогу смеяться в этом замке, — сказала она негромко. — А сегодня ловлю себя на том, что не весь день плакала.

— Слёзы не уходят навсегда, — ответила я. — Они просто учатся дышать глубже.
Она кивнула, как будто запомнила это на потом.

Тени внизу, между кипарисами, сдвинулись и подались вверх, как вода, которую поднимает порыв ветра. Я почувствовала этот холодок раньше, чем услышала шаги: тьма собрала себя в человеческий силуэт, и через сердцебиение из проёма арки вышел Галинхор. Вечерний свет скользнул по его щеке, зацепился за прядь волос и погас в чёрном плаще. Он чуть кивнул Лирии — почтительно, как принцессе, — а потом посмотрел на меня, и в этом взгляде было столько тепла и усталости, что грудь сжало.

— Прости, — сказал он тихо, — что так долго не мог появиться.
И — не спрашивая — обнял меня. Руки легли уверенно, бережно; я уткнулась лбом ему в ключицу и на мгновение позволила себе роскошь не держать спину ровной. Его ладонь скользнула к моему виску, он коснулся губами моей лба — коротко, сдержанно, но у меня в коленях всё равно стало мягко.

— Дела… — продолжил он, выпрямляясь и чуть отступая, — не отпускают. Траур у Эльтарона продлится ещё пару недель, обряды, клятвы, смена караулов. Но… — он перевёл взгляд на меня, и тон стал деловым, — тебе, Илариону и Лимерии пора возвращаться к практике. В королевстве людей снова начались убийства девушек. Следы похожи. Слишком похожи.

Лирия вздрогнула, чашка в её руке звякнула о блюдце.
— Убийства?.. — выдохнула она почти беззвучно. — Снова?
— Да, принцесса, — ответил Галинхор, мягко, но твёрдо. — Мы не можем ждать, пока буря сама пройдёт.

— А я? — сорвалось у Лирии неожиданно детским тоном. Она метнулась ко мне взглядом, потом — к нему. — Что мне делать? Я… я… — слова оборвались, и, будто ища опору, она импульсивно схватила Галинхора за руку.

Время на миг треснуло, как лёд под каблуком. Я почти физически услышала тонкий звон — словно две струны, настроенные в унисон, вдруг задели друг друга. Галинхор застыл, его зрачки сузились; пальцы Лирии побледнели, но она не отпустила. Между ними, на той тонкой границе, где кожа касается кожи, проскользнула серебряная искра. Я сделала полшага вперёд, не понимая, что именно происходит, и не желая спугнуть.

— Простите, — наконец сказал он и деликатно высвободил ладонь из её пальцев. Улыбнулся — спокойно, почти по-отечески. — Не переживайте, принцесса. Вы останетесь здесь, под защитой вашего дома. Эль к вам вернётся — обещаю.

— Правда? — в голосе Лирии зазвенела беззащитная надежда.
— Правда, — подтвердила я. — Я не исчезаю.

Её плечи чуть опустились; она кивнула и поспешно вытерла влажные глаза тыльной стороной ладони — по-детски. Лаяна, будто почувствовав волну, заглянула в дверной проём, но, встретившись с моим взглядом, поняла, что сейчас не время, и бесшумно исчезла.

— Пойдём, — негромко сказал Галинхор, обращаясь ко мне.
— Я скоро вернусь, — прошептала я Лирии. Она сжала мой подаренный шнурок и кивнула.

Тьма под нашими ногами потянулась вверх, ворохнулась, как перо под ветром. В следующий миг галерея — её тонкие колонны, сад, дыхание фонтанов — рухнула в бархатный полумрак теневого перехода. Это всегда ощущалось как скольжение по гладкому стеклу: холодно, упруго, быстро. Становится тихо, как в глубине колодца, а потом — шаг, лёгкий толчок, и мир собирается заново.

Мы вышли в его покоях — привычные, строгие: тёмное дерево, стеллажи от пола до потолка, стол, заваленный картами, линейками, зёрнами обсидиана для построения схем. В высоком окне — полоса ночного неба и угли факелов во дворе. На камне вокруг была выжжена тонкая сеть сигилов — я всегда чувствовала их пальцами ног, как тёплое мурлыканье.

— А теперь, я научу тебя создавать порталы. — Сказал Галинхор.
— Хорошо.
— Сядь, — он кивнул на широкий подоконник. — Поговорим минуту — и начнём.

Я устроилась, поджав ногу. Он постоял спиной к окну, в пол-оборота ко мне, и я видела профиль — резкий, сосредоточенный.

— Шагов будет три, — начал он, привычный к преподаванию. — Первое: якоря. Без них — никуда. Тебе нужно научиться чувствовать точки, которые мир охотно отдаёт на вход и на выход. Всякий раз, когда ты рвёшь ткань пространства, ты договариваешься — или ломаешь. Мы договариваемся.
— Якоря, — повторила я. — Чувствовать готовые швы.
— Именно. Второе: петля. Складывание и расправление. Здесь ты отличаешься от меня. Мои пути — тени. Твоя дорога — стихии. Не выдумывай тьму там, где её нет. Дыши льдом, дыши огнём. Они закрутятся сами, если не будешь им мешать.
— А третье?
— Ограничители, — в его голосе мелькнула очень тонкая улыбка. — Без них ты разнесёшь мне половину крыла. Научишься останавливаться ровно там, где решила, а не на локоть дальше.

Он щёлкнул пальцами — сигилы на полу дрогнули и разомкнулись, образовав широкое кольцо из мягкого света.
— Начнём с шага в три локтя. Отсюда, внутрь круга. Не выше, не ниже. Держи равновесие. Я рядом.

Я спрыгнула с подоконника, встала на край начертанного круга и прикрыла глаза. «Якорь, — напомнила себе, — не язык, не слово. Чувство». Комната отозвалась сразу: грубая шероховатость камня, запах воска, горячее стекло окна, мерцающий холод рунической сетки. И ещё — лёгкая, почти музыкальная трещинка в воздухе там, где сдерживающий круг тоньше на волос.

Я вдохнула — глубоко, как учат медиумов, будто заполняя пустой сосуд. Огонь откликнулся мгновенно: поднялся из солнечного сплетения, раскрылся жаром в ключицах, разлился по пальцам. Лёд шёл снизу: тонкой рябью по позвоночнику, прохладой в горле, чистым металлическим привкусом на языке. Когда они встретились, не споря, а смыкаясь в двойную спираль, у меня под кожей щёлкнуло — и мир сделал пол-оборота.

Я шагнула. В мгновение шага воздух вокруг меня завихрился до белизны, затрещал инеем и пахнул пеплом; на коже побежали мурашки, словно тысячи крошечных крыльев. Ноги встретили пол там, где я заранее решила — в центр круга. Я распахнула глаза и поняла, что стою чуть-чуть боком — не идеально, но внутри границ.

— Хорошо, — сказал Галинхор, и я услышала, как в его «хорошо» прячется удовлетворённое «я так и думал». — Но ты натянула огонь раньше льда. Он погнал тебя вперёд, поэтому ты вышла в развороте. Синхронизируй.

Я кивнула, чувствуя, как сердце колотится ещё чаще, чем нужно.
— Ещё раз.

Второй шаг дался труднее. Жар рвался первым, лёд ленился, и меня «повело» — я вывалилась из перехода на пол ладони левее метки, а по краю круга остался узкий ободок инея и едва-видимая оплавленная дуга. Я сморщилась.

— Дыши, — сказал он, подошёл, положил ладонь мне между лопаток. Тепло лёгкой тяжёлой точкой. — Вдох — ледяной. Выдох — огненный. Не путай. И не сдавливай. Они не враги, Эль, они два рёбра одного дыхания.

Я сделала так, как он сказал. Где-то внутри всё встало по местам — и на третий раз маленький переход был почти идеален: я вышла точно в центр, каблук каблук, щиколотка щиколотка.

— Видишь? — он отступил на шаг, и в голосе мелькнул довольный хрип. — У тебя это природно. Я только ставлю поручни.

Мы стали увеличивать расстояние. Три шага. Пять. Семь. Якоря — как светляки — вспыхивали в комнате один за другим, и я ловила их, как ловят снежинки языком: осторожно, чтобы не таяли раньше времени. Ритм «вдох-выдох» провёл меня по комнате так, что на ковре остались два тонких разноцветных следа — иней и гарь, и мне стало смешно, когда я заметила, что узоры складываются в странный рисунок — как будто два дракончика гонятся друг за другом.

— Стоп, — сказал Галинхор, когда я уже задыхалась. — Пауза. Воды?

— Нет, — отозвалась я, хотя горло жгло. — Ещё один. Большой.

Он приподнял бровь.
— «Большой» — это сколько?
— Десять… нет. Двенадцать локтей. До окна. Без круга.

Он задумчиво посмотрел на подоконник, потом — на руну отсечения невидимого барьера у стекла.
— Ладно. Я подстрахую.

Я снова прикрыла глаза. На этот раз всё было иначе: якорь у окна был чужим — мир не хотел выпускать меня наружу. «Не ломай, договаривайся», — повторила я его слова. Я позволила льду идти первым — терпеливо, тонко. Он нашёл щель — в камне, в воздухе, в моей упрямой голове. Огонь пришёл позже, как если бы я поджигала уже разложенные сухие стружки.

Рывок — как хлёсткий хлыст. Холод сорвался с кожи, жар пронзил центр ладоней, и я возникла на подоконнике, с одной ногой в комнате, с другой — над садом. Ветер лизнул щёку, пахнул влажными кипарисами. Я засмеялась — от облегчения, от чистого детского восторга.

— Спрыгни, — сказал Галинхор спокойно. — А теперь — обратно.
— Из окна в комнату?
— Да. Вихрь разверни наоборот. Лёд на выдохе, огонь на вдохе.

Это шло против инстинкта, и, когда я попробовала, меня чуть не вывернуло наизнанку — мир брыкнулся, как необъезженная лошадь. Я почти сорвалась, но тёмная лента тени обхватила мне талию — его подстраховка — и мягко подтолкнула назад. Я снова оказалась на камне, в комнате, дрожащая, со сбитым дыханием.

— Тише, — он опустил меня на край стола, присел на корточки, чтобы смотреть снизу вверх, в глаза. — Это не про силу. Это про точность. Ты не штурмуешь мир — ты с ним разговариваешь. Помни?

Я кивнула. Горло стянуло, и внезапно мне захотелось опять уткнуться ему в плечо — на секунду, одну. Я не позволила себе этого. Просто улыбнулась криво.

— Не обижайся на меня, я горжусь тобой, — сказал он чуть тише. Я почувствовала, как щёки предательски теплеют.

Мы перенеслись в тренировочный зал через коридор — он тенями, я на ногах — и продолжили. Здесь было просторнее, воздух прохладнее, пол отмечен рядами меток — и я впервые увидела, как в его присутствии оживают охранные конструкции: линии на камне вспухают, как живые жилы, мерцают, как дыхание зверя. Он поставил два световых столба — вход и выход — и отступил.

— Пятнадцать локтей. Прыжок через пустоту. Никаких опор вокруг.
— Могу я… — я мазнула пальцами по оправе клинка на бедре, — …держаться за сталь?
— Если поможет — держись. Но ты сможешь без.

Я вдохнула. В этот раз я не представила спирали — я услышала их. Тихий свист льда, низкий рокот огня, и оба вместе — как двухголосое пение. Я шагнула — и на полпути поймала странный, новый вкус: медный, как кровь на языке, и терпкий, как дым. Он меня испугал, и вихрь дрогнул. Я вышла из прыжка на полступни мимо, споткнулась — и, наверное, впечаталась бы в камень, если бы Галинхор не оказался рядом в ту же секунду. Его руки снова держали крепко. В груди колотился маленький дикий зверёк — страх и восторг.

— Что это было? — спросила я, когда смогла вдохнуть.
— Эхо, — сказал он после короткой паузы. — Твоё. Родовое. — И добавил так, будто закрывал тему на замок: — Поговорим не сейчас.

Мы повторили ещё трижды, и на четвёртый раз получилось гладко — я вышла точно в столб, не дрогнув. Пот на висках холодил кожу, ладони горели, короткие волосы встали дыбом от наэлектризованного воздуха. Я смеялась — негромко, глупо — от усталости.

— Довольно, — сказал он наконец. — Ещё шаг — и ты свалишься, а завтра я тебя не подниму.
— Завтра? — переспросила я.
— Завтра — малыми отрезками. Завтра — учимся «брать» людей. Иларион лёгкий, с ним начнёшь. Лимерия — сложнее: её вода даёт вязкость, придётся компенсировать. К концу недели сможете прыгать втроём на дальности до сотни локтей. В человеческом королевстве это может решить всё.

Я выдохнула долгий воздух, позволив сосудам наконец успокоиться.
— И ещё, — он встал прямо, и тень снова легла на его лицо, — будь готова уйти в любой момент. Как только придут весточки. Наши убийцы любят чужие рассветы.

— Я готова, — сказала я. И это было правдой.

Мы вернулись в его комнаты — я пешком, он привычным провалом тени. Когда я вошла, он стоял у окна и смотрел вниз, туда, где внизу, в тёмном саду, рядом шли две женские фигуры — принцесса и её фрейлина. Лирия смеялась чему-то совсем тихому. Смеялась уже по-настоящему, не ломаясь от каждого вдоха.

— Когда она коснулась тебя, — я подошла ближе, — было… что-то. Ты почувствовал?
Он перевёл на меня взгляд. Улыбка вышла усталой, но живой.
— Почувствовал. Узлы всегда гремят, когда трогаются старые струны.
— Узлы чего? — упрямо спросила я.
— Потом, — сказал он, и мягкая, тёплая ладонь коснулась моей щеки. — Я обещал объяснить — объясню. Но не сегодня.

Я хотела возразить — и не стала. Просто кивнула. Он наклонился ближе, на секунду — ровно настолько, чтобы я почувствовала знакомый запах — железо, полынь и немного дыма. Поцеловал снова в лоб — легко.

— Отдыхай. Вода на столе. Руки не охлаждай резко — после таких вихрей суставы «сводит». Я пришлю Лимерии записку насчёт тренировок, Илариону — тоже. Утром — короткий прогон. После обеда — ждать гонца.
— Хорошо, — ответила я. — И… спасибо.
— За что?
— За помощь.

Он улыбнулся уголком губ — так, как улыбается тот, кто очень давно не позволял себе улыбаться по-настоящему.
— Это ты ведёшь. Я — рядом, чтобы не дать упасть.

Он отпустил меня — в буквальном смысле: шагнул в свою мягкую тень, и она поглотила его без звука, как море — камень. В комнате стало чуть холоднее, и одновременно — легче. Я опёрлась спиной о стену, закрыла глаза. Внутри меня, где-то под рёбрами, всё ещё кружили два малых вихря — ледяной и огненный, и играли друг с другом в догонялки.

Я допила воду, намочила виски, размяла пальцы — он был прав, суставы ныло. Потом сняла клинки, положила на край стола и, проходя мимо зеркала, не удержалась — посмотрела на своё отражение. Те же разноцветные глаза, тот же острый подбородок, та же новая, с каждым днём твёрдеющая линия плеч. «Ты готова», — сказала я себе без звука. И впервые за очень много дней поверила.

За окном внизу снова мелькнули две фигуры — Лирия и Лаяна. Я коснулась ладонью стекла.
— Я вернусь, — шепнула я. — Обещаю.

Комната слушала молча. Руна на полу мерцала ровным, спокойным светом. Где-то далеко, в королевстве людей, уже собирался в кулак новый ветер. И я — вместе с огнём и льдом под кожей — была к нему готова.
Забрав клинки, я ушла в свою комнату.