Глава 30
В доме стоял веселый гул голосов, запах готовящегося на гриле мяса смешивался со свежим весенним воздухом. Воздушные шары качались на террасе, Паша с Денисом уже колдовали над мангалом, а Алина с Дианой украшали стол гирляндами. Все было именно так, как я и мечтала. Идеально.
Если бы не одно «но».
Я стояла у большого панорамного окна, сжимая в руке телефон. Последнее сообщение ему — «Ты где? Мы все уже здесь» — все еще висело без ответа. Голубая галочка «доставлено» казалась насмешкой. Он видел. И молчал.
— Кать, иди сюда! — позвала Полина с террасы, размахивая шумовой трубкой. — Паша сейчас первые сосиски снимает, надо запечатлеть для истории!
Я машинально улыбнулась, сделала несколько шагов к двери и снова обернулась к окну, к пустой дороге, ведущей к дому.
— Он задерживается, — сказала я, когда Полина подошла ближе.
— В пробке, наверное, — ответила она, но в ее глазах я прочитала ту же тревогу, что клубилась у меня в груди. — Не порть себе настроение. Пойдем, Макс как раз фирменный мохито для именинницы приготовил.
Сделала глоток — коктейль был восхитительным. В меру сладким, свежим, алкогольным.
Я позволила увести себя на террасу, смеялась шуткам, пробовала еду, которую друзья подносили со словами «с праздником!». Но часть меня оставалась там, у окна, на холодном посту ожидания.
Пришло сообщение от Вани:
«Извини, задержусь ещё на час».
Выдохнула. Значит, всё хорошо. Просто приедет к семи вечера, ничего страшного.
Вечер тянулся, как тягучая карамель. Я улыбалась, кивала, поднимала бокал с безалкогольным коктейлем, который Полина назвала «Восемнадцать и не сломалась». Смеялась над тупыми шутками Паши, фотографировалась с Алиной и Дианой. Но внутри была одна сплошная, звенящая пустота, натянутая, как струна, от моего сердца к тому месту у окна, где его все не было.
Каждый скрип тормозов на улице, каждый луч фар заставлял меня вздрагивать и бросаться к стеклу. И каждый раз — разочарование. Чужая машина. Незнакомые люди.
Друзья старались. Егор устроил небольшой акустический концерт, и все пели хором. Макс организовал игру в «Крокодила». Было смешно, тепло, по-дружески. Но я чувствовала себя актрисой, которая играет роль счастливой именинницы в каком-то чужом, слишком ярком спектакле.
В семь вечера снова написала ему:
«Всё хорошо? Через сколько приедешь?»
Ответ пришел не сразу, минут через 10:
«Через час точно буду»
Пыталась веселиться с друзьями, но Полина всё видела.
— Он написал? — спросила она без предисловий.
Я показала ей экран с его сообщением. Она прочла, и ее лицо стало каменным.
— «Через час». А час назад он что писал?
— Что «скоро», — тихо ответила я.
Полина тяжело вздохнула.
— Кать. Он тебя водит. Хочешь, я позвоню ему и спрошу, в каком он, к черту, часу живет, если не понимает, что сегодня твой день?
— Нет! — я схватила ее за руку. — Не надо. Не хочу скандала. Он просто был занят, ничего страшного не произошло.
Она погладила меня по плечу, стараясь приободрить. Я выдохнула. А внутри с ужасной силой колотилось сердце. От волнения, тревоги, страха.
Когда привезли торт — тот самый, с карамелизированными персиками, — все запели «Happy birthday». Я стояла перед мерцающими свечами, и меня вдруг затрясло. Не от счастья. Он не увидит, как я задуваю эти восемнадцать свечей. Он не будет рядом, когда я загадаю свое самое главное желание, которое, я уже знала, будет связано с ним.
Ещё через час я не выдержала и позвонила. Гудки шли долго, и прямо перед автоответчиком он снял трубку.
— Алло? — его голос звучал приглушенно, будто он был в помещении с плохой акустикой.
— Ваня, ты где? — спросила я, стараясь не кричать.
— Я... еду. Пробки жуткие. Сорян.
— Ты же сказал «через час». Прошел уже почти два.
— Знаю, знаю, прости. Я выехал позже, чем думал. Скоро буду, честно.
— Хорошо. — прошептала я.
Я вернулась к гостям. Кто-то предложил спеть хором какую-то дурацкую песню из детства. Я открыла рот, пытаясь подпевать, но голос не слушался. Я видела, как Полина обнимает за плечи Макса, как Алина заливается смехом, пытаясь изобразить что-то в «Крокодиле», как Егор терпеливо показывает аккорды Диане. Они были здесь. Настоящие. А я — нет. Я была призраком на своем собственном празднике, привязанным невидимой нитью к телефону и к пустой дороге за окном.
В двенадцать ночи, когда «мой» день уже заканчивался, я поняла — он не приедет. Я зря прождала его весь вечер.
Я подняла телефон. Мои последние сообщения — «Ты где?», «Все в порядке?», «Позвони, пожалуйста» — висели в пустоте с непрочитанными серыми галочками. Он даже не открыл их. Возможно, телефон выключен. Возможно... возможно, что-то случилось.
Мысль об этом пронзила ледяным уколом страха. А вдруг авария? Вдруг ему плохо? Вся обида и злость мгновенно сменились леденящей душу паникой. Он обещал. Он не стал бы просто так... Нет, с ним точно что-то не так.
Я сидела на том же подоконнике, завернувшись в плед, который кто-то накинул мне на плечи, и смотрела на темную, пустую дорогу. В голове крутились только две мысли, бившиеся друг о друга, как волны:
Он обещал.
Ему и без того тяжело.
Гости постепенно разошлись по спальным комнатам, смех затих, в доме воцарилась уставшая, послепраздничная тишина. Полина подошла, села рядом, положила голову мне на плечо.
— Всё? — тихо спросила она.
Я кивнула, не в силах вымолвить слово.
— Дурак, — просто сказала она. — Полный, безнадежный дурак.
Но в ее словах не было злорадства. Была только боль за меня. И это было почти невыносимо.
Полина молча взяла меня за руку и повела через темную, тихую гостиную, где кто-то уже посапывал, на застекленный балкон. Ночной воздух был прохладным и свежим, он обжег щеки и заставил вздрогнуть. Она плотно закрыла за нами дверь, отгораживая нас от мира праздника, который для меня уже закончился.
Мы сели на небольшую плетеную скамью. Я сжалась в комок, обняв колени, все еще в своем красивом, ненужном платье. Полина сидела рядом, молчала, давая мне время.
— Я люблю его, — наконец выдохнула я, и слова прозвучали не как признание, а как приговор. — Так сильно, что аж страшно. Хочу быть с ним рядом всегда. Хочу, чтобы он приходил ко мне не только когда... когда ему нужна близость. А просто так. Чтобы смотреть фильмы. Чтобы молчать вместе. Чтобы вот так вот сидеть и дышать одним воздухом.
Голос дрогнул. Я уткнулась лбом в колени.
— Но для него это, наверное, не важно. Не настолько важно, чтобы помнить о моем дне. Не настолько важно, чтобы написать «не смогу, извини» вовремя. Он... он внутри как будто закрыт. И я не знаю, как до него дотянуться. И боюсь... боюсь обжечься. Потому что я уже вся горю. А он... он даже не чувствует этого тепла. Или чувствует, но боится его.
Полина долго молчала, глядя куда-то в ночь, на огоньки далекого города.
— Кать, — начала она тихо, без обычной своей ершистости. — Я не знаю, что у него в голове. Может, он и правда боится. Может, у него свои заморочки, с которыми он не справляется. Но вот что я знаю точно: ты не можешь взять на себя ответственность за его страхи. Ты не можешь любить за двоих.
Она повернулась ко мне, и в свете, падавшем из комнаты, ее лицо было серьезным и печальным. Полина обняла меня за плечи, прижала к себе.
— Я боюсь, что рано или поздно наша с ним близость кончится. Что он... сломает меня... — голос мой оборвался на полуслове, превратившись в шепот, полный ужаса перед этой мыслью.
Полина обняла меня крепче, ее голос прозвучал тихо, но с непоколебимой уверенностью прямо у моего уха.
— Слушай меня. Он тебя не сломает. Потому что сломать можно того, кто не гнется. А ты... ты вся из чувств. Ты как раз гнешься, и это нормально — бояться. Но сломаться? Нет.
Она отстранилась, чтобы посмотреть мне в лицо, и ее глаза в тусклом свете с балкона были серьезными, но полными веры.
— Ты видела, как он на тебя смотрит? Не тогда, когда он в своих мыслях. А когда думает, что ты не видишь. На географии, когда ты что-то пишешь. На той репетиции, пока ты ждала своей очереди танцевать. Я видела. Это не взгляд человека, который собирается уйти или сломать. Это взгляд... тонущего, который нашел спасательный круг. Он влюблен, Кать. По уши. Искры из глаз так и сыпятся, когда он на тебя смотрит.
Я хотела возразить, сказать про сегодня, про его отсутствие, но Полина не дала.
— Да, сегодня он облажался. Жестоко и по-дурацки. И за это его нужно будет строго наказать, — она сказала это с такой решимостью, что я едва не улыбнулась сквозь слезы. — Но это не отменяет того, как он на тебя смотрит. Он просто... он, наверное, сам не знает, как справиться с тем, что он так сильно чувствует. Боится этой своей же силы. Вот и прячется в свои «дела» и «усталость». Это не оправдание. Это объяснение.
Она взяла меня за руки, сжала в своих теплых ладонях.
— Все будет хорошо. Не идеально. Не как в кино. Будут вот такие вот косяки, недопонимания, дурацкие страхи. Но если вы оба этого хотите... то будет хорошо. Ты сильная. Сильнее, чем думаешь. А он... он просто нуждается в твоей силе больше, чем сам готов признать. Дай ему время. И дай это время себе — не мучаться, а просто жить. Рисовать. Готовиться к экзаменам. Ходить со мной в кино. А он... он придет. Он не сможет иначе, потому что тот, кто так смотрит, далеко не уйдет.
Ее слова были как бальзам на израненную душу. Они не стирали боль от сегодняшнего вечера, но зажигали маленький, теплый огонек в конце туннеля. Огонек надежды, основанной не на пустых мечтах, а на том, что видела со стороны моя лучшая подруга.
— Ты правда так думаешь? — прошептала я, всматриваясь в ее лицо в поисках хоть капли сомнения.
— Ну конечно, — Полина улыбнулась. — Я же все вижу. И вижу, как ты ему нужна. Просто сейчас ему, видимо, нужно в своем коконе посидеть, переварить что-то. А ты не давай ему там залеживаться. Живи. А он... увидит, что ты живешь и без него (ну, не совсем, но стараешься), и ему станет так не по себе, что он вылезет и приползет с повинной. А ты его тогда... ну, сама решишь, что с ним делать.
Я рассмеялась, коротко и с облегчением. Слезы на глазах подсохли.
— Спасибо, — выдохнула я, когда смогла говорить. — За то, что всегда честная. Даже когда это больно.
— Да ладно тебе, — Полина махнула рукой, но прижала меня крепче. — Кто же еще тебе правду скажет? Только лучшая подруга. Теперь давай, пойдем спать. Завтра... завтра будет новый день. Первый день твоей взрослой жизни без иллюзий. А это, считай, второе рождение. И мы его как-нибудь отметим. Без несостоявшихся программистов.
Я слабо улыбнулась, встала. Последний раз взглянула с балкона на темную дорогу. Она была пуста. Но теперь это больше не разрывало сердце. Это просто было фактом. Как ночь. Как тишина. Как сложное, взрослое понимание, что любви для счастья иногда недостаточно. Ему нужно дать время. Просто немного времени.