Глава 31
Утром я проснулась от вибрации телефона. Солнечный луч резал глаза, а в голове тяжело отдавалось вчерашнее. Я потянулась к экрану, ожидая увидеть очередное оправдание или, что более вероятно, полную тишину.
Но там было новое сообщение. От него.
«Солнышко, прости пожалуйста. Вчера было очень много дел, я не смог приехать. Приглашаю тебя сегодня в кафе, в 19:00, сможешь?»
Сердце екнуло. «Солнышко». Он почти никогда не использовал ласковые прозвища. Это был выстрел точно в цель — ту самую, где таилась уязвимость и желание верить, что все еще можно исправить. Гнев и обида на секунду отступили, уступив место щемящей нежности. Но тут же вернулись, вдвое сильнее — ведь это была та самая, дешевая тактика: бросить кость ласки, чтобы отвлечь от сути.
Я показала сообщение Полине, которая уже сидела, скрестив ноги, и наблюдала за мной.
— «Солнышко», — прочитала она вслух, и в ее голосе прозвучала ледяная насмешка. — О, как тонко. Прямо в душу целятся. Ну что, уже простила?
— Нет, — выдавила я, но голос звучал неуверенно. — Просто... странно.
— Ничего странного. Это манипуляция чистой воды. Вместо нормальных извинений и объяснений — эмоциональная петля на шею. «Смотри, как я тебя люблю, я же тебя «солнышком» назвал, забудь уже, что я твой день рождения просрал».
Ее слова были жесткими, но отрезвляющими. Я снова посмотрела на сообщение. Да, «солнышко» резало глаз. Оно было неуместным, слишком интимным после вчерашней ледяной пустоты.
— Что отвечать? — спросила я, уже зная, что мне нужен ее трезвый совет.
— Отвечай так, будто не заметила этого «солнышка». Сухо, по делу. Не давай ему понять, что это сработало.
Я набрала, стараясь, чтобы пальцы не дрожали:
«Смогу в 19:30».
Отправила. Не «спасибо за приглашение», не «конечно, солнышко». Просто подтверждение и смещение времени. Мой маленький акт неповиновения. Мой способ сказать: «Ты не контролируешь ситуацию. И не контролируешь мои эмоции».
Ответ пришел почти сразу.
«Хорошо, буду ждать! И прости ещё раз».
Мы молча завтракали с остальными гостями, которые проспали и теперь спешно собирались. Я благодарила всех, улыбалась, но мысли были там, в кафе, на стуле напротив него. Я представляла его лицо, его глаза. Увижу ли я в них раскаяние? Или ту самую усталую отстраненность, что была в последние дни? А может, страх?
Весь день прошел в мучительном ожидании. Я перебирала вещи, не зная, что надеть — что-то нейтральное, не дающее ему никаких сигналов. В итоге остановилась на простых черных джинсах, белой футболке и куртке. Без намека на праздник или особую важность встречи.
Ровно в 19:25 я подошла к кафе. Через окно увидела его. Он уже сидел за столиком в углу, крутил в руках стакан с водой, смотрел в него, а не на улицу. Он выглядел... помятым. Не выспавшимся. Когда я вошла, он поднял голову, и его лицо осветилось — не широкой улыбкой, а каким-то болезненным облегчением. Он встал.
— Привет, — сказал он, и голос его был тише обычного.
— Привет, — ответила я, садясь напротив.
Я села напротив. Он попытался что-то сказать, начал: «Я... вчера...» — но слова застряли у него в горле. Он смотрел на меня, и я вдруг увидела не того парня, который не приехал, а того, который боится. Боится до дрожи в руках, которые он спрятал под стол. Боится, что все потеряно.
И в этот момент вся моя обида, весь построенный за день крепкий фронт — рассыпались. Не потому что он меня убедил. А потому что я увидела его боль. Настоящую, неподдельную. И поняла, что держать на него зло — все равно что злиться на раненого зверя за то, что он не может прийти.
Я не дала ему мучиться дальше. Я протянула руку через стол и накрыла его сжатую в кулак ладонь.
— Всё, — сказала я тихо, но так, чтобы он точно услышал. — Всё, Ваня. Я не злюсь.
Он вздрогнул, словно от удара. Его глаза расширились от недоверия.
— Как... как «не злишься»? Я же... я все испортил. Твой день...
— Ты испортил один вечер, — перебила я. Голос был ровным, хотя внутри все еще ныло. — Но я не хочу, чтобы ты портил все остальное. Я... я слишком по тебе соскучилась. И слишком люблю, чтобы злиться дольше.
Сказать это вслух было страшно. Как прыжок в пропасть. Но я прыгнула.
Он замер на секунду, будто не веря своим ушам. Потом его лицо исказилось, он резко встал, обошел стол и опустился перед моим стулом на одно колено, прямо тут, в кафе, не обращая внимания на удивленные взгляды. Он взял мои обе руки в свои и прижал их к своему лбу.
— Прости, — выдохнул он, и его голос сломался. — Прости меня, пожалуйста. Я дурак. Я испугался всего этого... всего этого взрослого. И спрятался. Как трус. Я больше никогда...
— Не клянись, — мягко остановила я его, проводя свободной рукой по его волосам. Они были мягкими и чуть влажными у висков. — Просто... в следующий раз пиши. Даже если пишешь, что тебе страшно и ты не можешь приехать. Пиши. Молчание — это самое больное.
Он поднял на меня глаза. Они были влажными, но в них уже не было паники. Было облегчение, граничащее с изнеможением, и та самая, бесконечная нежность, которую я так боялась потерять.
— Хорошо, — прошептал он. — Обещаю. Я буду писать. Буду звонить. Буду приходить. Я... я так тебя люблю, Катя. Ты даже не представляешь.
— Представляю... Мы всё преодолеем, всё будет хорошо. А теперь я хочу чай и вкусный десерт. — я улыбнулась ему.
Он заказал фруктовый чай и медовик. Кружка с напитком приятно грела руки.
— Ну так как? — спросил он, его голос все еще немного дрожал, но в нем появились теплые нотки. — Рассказывай, как всё прошло? Без меня, к сожалению...
Я вздохнула, но уже без прежней горечи.
— Хаотично. Паша с Денисом чуть не спалили гриль, но, в итоге, шашлык получился съедобный. Егор завел всех, пели хором какую-то дурацкую песню из детства. Полина делала безалкогольные коктейли, один был зеленый и мятный, я его назвала «Зелье храбрости для именинницы».
Он слушал, не отрывая взгляда, и по его лицу скользила тень сожаления.
— Звучит весело.
— Было, — согласилась я. — Пока я не пялилась каждые две минуты в телефон.
Он потупился, сжав мою ладонь сильнее.
— Прости.
— Уже простила, — напомнила я ему. — А торт... торт был невероятный. С карамелизированными персиками. Алина съела два куска и сказала, что это лучший торт в ее жизни.
— А ты загадала желание? — спросил он тихо.
Я посмотрела ему прямо в глаза.
— Загадала. Чтобы ты появился. Оно, в общем-то, сбылось. С опозданием на сутки, но... сбылось.
Он медленно улыбнулся — виновато, но с облегчением.
— Я куплю тебе торт. Любой. Каждый день, если захочешь.
— Не надо каждый день, — я фыркнула, он понимающе кивнул.
— А что еще было? Макс не устроил своих знаменитых челленджей?
И вот так, за чашкой остывающего чая, я стала рассказывать. Про то, как Диана пыталась изобразить в «Крокодиле» жирафа и все думали, что это динозавр. Про то, как Егор чуть не уронил гитару в бассейн. Я говорила, он слушал, задавал вопросы, смеялся в нужных местах. И постепенно, по крошкам, мы выстраивали мостик обратно — к тому простому, легкому общению, которого мне так не хватало. Мы не говорили о его панике, о страхах, о тяжелых вещах. Мы просто... болтали. Как раньше. И в этой простой болтовне было что-то настолько ценное и исцеляющее, что я поняла: может, простить его было не слабостью, а самой большой силой. Потому что это вернуло мне не только его, но и ту легкость, что была между нами до всей этой истории.
А когда мы вышли из кафе и он, наконец, обнял меня по-настоящему — крепко, до хруста в ребрах, — я прижалась к его груди и поняла, что мое желание все-таки сбылось полностью.
Дальше мы просто гуляли. Говорили о ерунде: о том, что скоро распустятся почки на каштанах у школы, о глупом анекдоте, который рассказал сегодня Паша, о том, какой фильм хотим посмотреть в следующий раз. Простые, житейские вещи, которые вдруг стали бесконечно ценными. Потому что они были нашими. Общими. И в них не было места ни панике, ни страху быть брошенным.
Когда он провожал меня до дома, у подъезда он не стал целовать меня. Он просто притянул к себе, обнял так крепко, что у меня захватило дух, и прошептал мне в волосы:
— До завтра, солнышко. И спасибо. За всё.
На этот раз это «солнышко» не резануло слух. Оно прозвучало так, как должно было — тепло, нежно, по-настоящему. Я поднялась в квартиру, и впервые за несколько дней в душе была не пустота и не тревога, а тихое, светлое спокойствие.
Школьные дни не отличались друг от друга. Если наши взгляды встречались в коридоре, он кивал, а я улыбалась. Как и всегда.
Мы существовали в параллельных реальностях, которые соприкасались только на общих уроках. И даже там он сидел за другой партой, а если мы оказывались в одной группе для проекта, его участие было вежливым, но отстраненным.
В школе я была для него такой же одноклассницей, как и все. И эта дистанция, это публичное отдаление сводили на нет всю ночную близость и доверительные разговоры. Казалось, у нас два разных романа: один — тайный, ночной, где он был уязвимым и любящим; и второй — дневной, школьный, где он был просто Ваня, а я — просто Катя.
Я ловила его взгляд на секунду дольше, чем остальные, и в нем читала не равнодушие, а усталое: «Скоро. Скоро мы снова будем наедине». И этого, как ни странно, становилось достаточно, чтобы пережить очередной день в параллельных мирах по имени «школа».
На информатике снова случился ад. Линия кода, которая должна была выводить простое графическое изображение, упорно выдавала ошибку, а время сдачи практической работы таяло на глазах. Полина в бессилии стучала лбом по клавиатуре, а я в отчаянии смотрела на экран, где мигал зловещий красный «SYNTAX ERROR».
— Девочки, — учитель, уставший от нашего коллективного ступора, махнул рукой. — Максим, Иван, помогите, пожалуйста, соседкам по парте. Давайте все-таки сдадим эту работу до конца урока.
Макс, с хитрым блеском в глазах, тут же пересел к Полине. А Ваня... Ваня медленно поднялся со своего места в дальнем углу кабинета и подошел ко мне. Он не смотрел мне в глаза, его взгляд был прикован к моему монитору.
— В чем проблема? — спросил он тихо, деловито, как настоящий техподдержка.
— Вот здесь, — я ткнула пальцем в строку кода, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Оно не понимает, что я от него хочу.
Он наклонился, и его плечо почти коснулось моего. От него пахло сигаретами, как всегда, и школьным мелом. Он быстро пробежал глазами по коду, его пальцы зависли над клавиатурой.
— Можно?
Я кивнула, отодвинувшись, чтобы дать ему место. Он сел на мое кресло, его движения были уверенными и быстрыми. Он что-то стер, что-то добавил, его пальцы летали по клавишам. Я смотрела на его профиль, на сосредоточенный взгляд, на легкую гримасу на лице, когда он ловил ошибку.
— Вот, — он нажал Enter, и на экране, наконец, появилась не ошибка, а неуклюжий, но работающий красный квадрат. — У тебя была пропущена скобка и неверно указан параметр цвета. Всегда проверяй синтаксис.
Он говорил спокойно, без раздражения, но и без той мягкости, что была в его голосе на нашей прогулке. Чисто технически.
— Спасибо, — прошептала я.
— Не за что, — он поднялся, все еще избегая моего взгляда, и сделал шаг назад, к своему столу. Но в последний момент, когда учитель отвернулся, он быстро, почти незаметно, коснулся тыльной стороной пальцев моей руки, лежавшей на столе. Прикосновение было легким, как дуновение, и мгновенным. Но оно обожгло.
Я замерла, глядя, как он возвращается на свое место, снова погружаясь в свою обычную, отстраненную жизнь. Никто, кроме меня, этого не заметил. Ни Полина, увлеченная спором с Максом о другом фрагменте кода, ни учитель.