Глава 27
Мы подошли к моему дому. Полина остановилась перед подъездом, положила мне руки на плечи.
— Решать тебе. Но если спросишь моего совета... — она улыбнулась своей самой хитрой, всепонимающей улыбкой, — то я советую быть честной. Хочешь его видеть? Скажи ему. Хочешь, чтобы он пришёл? Пригласи. А там... будь что будет. Ты уже взрослая. И он, кажется, тоже.
Она обняла меня на прощание и ушла, оставив меня стоять одной у подъезда с ключами в руке и с целой вселенной новых, пугающих и манящих возможностей внутри. Я медленно поднялась на свой этаж. Дверь квартиры открылась в тишину и пустоту. Звук эхом разнёсся по коридору. Дома никого.
Я прошла в свою комнату, бросила сумку и села на кровать, уставившись на телефон. Достаточно было одного движения. Одной фразы. И всё могло измениться навсегда. Сердце колотилось где-то в горле. Страх и желание сплелись в тугой, неразрешимый узел.
Я взяла телефон. Экран холодно блеснул в полумраке комнаты, освещая моё лицо в темноте. Тишина в квартире была настолько громкой, что звенела в ушах. Нужно было что-то сказать. Что-то, что не будет кричащим приглашением, но и не оставит места для недопонимания.
Я открыла наш чат. Вдохнула поглубже и начала печатать, почти не думая, повинуясь какому-то внутреннему импульсу.
«Привет. Родители сорвались на дачу на все выходные, чинят что-то. Я тут одна, собираюсь смотреть тот фильм, о котором ты говорил. Если не занят и хочешь составить компанию, заскакивай. Тихо тут, только я и телевизор)»
Я отправила и сразу же перевернула телефон экраном вниз, будто боялась увидеть ответ.
Быстро вскочила и побежала в душ. Вода смыла запах школы и пыли со спортзала. Я надела самые мягкие, уютные домашние легинсы и большой свитер.
Пока сушились волосы, я навела беглый порядок в гостиной: скомкала плед, поставила на стол две чашки, хотя в сообщении говорила только о фильме. Сердце колотилось где-то в висках.
Через двадцать минут телефон наконец вибрировал. Я почти не дыша, подняла его.
«Фильм — дело хорошее. Через сорок минут буду. Захвачу попкорн и попить)»
Он придёт. Он согласился. Следующие сорок минут пролетели в лихорадочной подготовке и попытках успокоить нервную дрожь внутри. Я включила лампу вместо верхнего света, создав полумрак. Поставила фильм на паузу на самом начале.
Ровно через сорок минут в дверь постучали. Не звонок, а тихий, но уверенный стук. Я сделала последний глубокий вдох, поправила свитер и открыла.
Он стоял на пороге. В куртке и тёмной толстовке, с капюшоном, накинутым на голову, из-под которого выбивались русые пряди. В одной руке — пакет с двумя бутылками колы, в другой — большая пачка попкорна. Он пах холодным вечерним воздухом и чем-то своим, неуловимо знакомым.
— Привет, — сказал он, и его голос в тишине подъезда прозвучал особенно низко и густо.
— Привет. Проходи. — Я отступила, пропуская его внутрь.
Он переступил порог, снял кроссовки и, оглядевшись, медленно прошёл в гостиную. Его присутствие мгновенно заполнило пустую квартиру, сделав её меньше, уютнее, напряжённее.
— Как тебе сегодняшняя репетиция? — спросил он, пока я выключала свет в коридоре. Голос его был спокойным, будто мы и правда просто встретились, чтобы обсудить школьные дела.
Он уже сидел на диване, я видела лишь силуэт его высокой фигуры и блеск глаз.
— Ужасно, — честно выпалила я. Звук собственного голоса в тишине показался мне слишком резким. — Этот «падение-подъём»... я ненавижу его. И себя в нём.
Он тихо фыркнул, поставил колу и попкорн на журнальный столик.
— Видел. Ты вся зажимаешься, когда Сергей рядом. Как будто ждёшь удара.
— Потому что жду, — я села на диван рядом с ним, но не слишком близко. Расстояние между нами было в пару метров, но казалось, будто мы стоим вплотную. — После прошлого раза... тело помнит.
— Тело должно помнить другое, — сказал он тихо, и в его словах не было пошлости. Была констатация факта. — Должно помнить, что его могут поймать. А не уронить.
От этих слов внутри всё перевернулось. Он говорил не о танце. Или не только о нём.
— Да, ты прав... Я, кстати, уже включила фильм. Что-то ещё надо принести? Лёд? Подушки?
Он не ответил сразу. Молчал так долго, что я вынуждена была снова посмотреть на него. Он сидел неподвижно, его профиль в синеве телевизора был резким и напряжённым.
— Подушки не нужны, — наконец сказал он, и его голос был низким, ровным, будто он обдумывал каждое слово. — Лёд... тоже.
Он медленно повернул голову, и его глаза встретились с моими. В них не было ни намёка на улыбку.
— Ты знаешь, зачем я здесь, Катя. И я знаю, почему ты позвала.
Он не задал вопрос. Он констатировал факт. И в этой прямоте не было ничего пошлого. Была только снимающая все покровы ясность. Воздух в комнате стал густым, как сироп. Дышать было тяжело.
— Я... — начала я, но голос сорвался. Все отговорки про фильм рассыпались в прах.
— Не надо, — он мягко перебил. — Не надо ничего говорить. Просто... ответь мне без слов.
Он медленно поднял руку и протянул её ко мне через то небольшое пространство, что разделяло нас на диване. Не чтобы взять за руку. Он просто раскрыл ладонь между нами. Предложение. Приглашение в мир, где не нужны были предлоги.
Я посмотрела на его руку. На знакомые линии, на тёплый оттенок кожи в тусклом свете. А потом подняла взгляд на его лицо. Он ждал. Без давления. Без требований. Просто ждал.
И я сделала выбор. Я положила свою руку в его.
Его пальцы немедленно сомкнулись вокруг моих. Крепко. Тепло от его ладони просочилось в мою кожу, пробежало по венам, ударило прямо в сердце. Он не потянул меня к себе. Он просто держал. Словно проверяя реальность этого прикосновения.
— Вот, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало глубочайшее облегчение, как у человека, нашедшего воду в пустыне. — Вот и всё.
Он поднял нашу сплетённые руки и прижал мою ладонь к своей груди, прямо к сердцу. Оно билось часто и сильно, как барабан.
— Чувствуешь? — прошептал он. — Это не от страха. Это от того, что ты рядом.
Тогда я подняла свою свободную руку и коснулась его щеки. Кожа под пальцами была тёплой, чуть шершавой от вечерней щетины. Он закрыл глаза на секунду, прижавшись к моему прикосновению, как к спасительному якорю.
— Ваня, — прошептала я, и больше не было сил сдерживать всё, что копилось неделями.
— Я знаю, — он открыл глаза, и в них бушевала целая буря — нежности, страха, желания и той безумной смелости, что привела его сюда. — Я тоже. Я всё время...
Он не закончил. Вместо слов он медленно, давая мне последний шанс отпрянуть, наклонился ко мне. Его дыхание смешалось с моим. Я почувствовала лёгкое, почти невесомое прикосновение его губ к моим — вопрос, мольбу, признание.
И я ответила. Не мыслью, а всем своим существом. Я потянулась ему навстречу, и наш поцелуй из лёгкого касания превратился во что-то глубокое, бесконечное, утоляющее самую страшную жажду. В нём не было спешки. Не было той дикой страсти, что была на вечеринке. В нём была благодарность. За то, что он пришёл. За то, что он понял. За то, что мы наконец-то перестали лгать.
Его рука отпустила мою ладонь и обвила мою талию, усаживая себе на колени. Моя рука запуталась в его волосах. Мы целовались в полумраке гостиной и весь мир сузился до этого дивана, до его губ, до его рук. Поцелуй изменился. Его губы стали требовательнее, язык настойчивее. Он пил меня, как умирающий от обезвоживания, а я отвечала с той же силой, кусая его губы, слыша его сдавленный стон прямо в свой рот.
Его руки скользнули под мой свитер и коснулись оголённой кожи на спине. Его пальцы были шершавыми и горячими, они впивались в меня, прижимая ближе, стирая последние остатки пространства между нами. Я выгнулась, издав тихий, прерывистый звук, который он тут же проглотил.
— Катя, — прошептал он, отрываясь на секунду, чтобы перевести дух. Его дыхание было тяжёлым и неровным, глаза в полумраке горели тёмным, почти чёрным огнём. — Я не могу больше... Я не хочу просто целоваться.
— Я тоже, — выдохнула я, и это было самым честным признанием в моей жизни.
Он встал, подняв меня на руках так легко, будто я ничего не весила. Я инстинктивно обвила его ногами, не прерывая поцелуя. Он нёс меня через гостиную, не спотыкаясь, не останавливаясь, его шаги были твёрдыми и целеустремлёнными. Он знал, куда идти. В мою комнату.
Он переступил порог и опустил меня на кровать, не отпуская ни на секунду. Его тело накрыло моё, тяжёлое, желанное, настоящее. В комнате было темно, только тусклый свет фонаря из окна. Он как будто заново узнавал форму моих губ, и я отвечала ему, проводя кончиками пальцев по его щеке, чувствуя подушечками легкую колючесть щетины.
Он начал с моего свитера. Его пальцы нашли край ткани у талии и, не прерывая поцелуя, медленно, сантиметр за сантиметром, стали поднимать его вверх. Воздух коснулся обнажающейся кожи — живот, ребра — и по телу побежали мурашки. Я зажмурилась на секунду, когда ткань скользнула по лицу, и вот свитер был сброшен на пол с тихим шуршанием.
— Ты... невероятная, — прошептал он, и его голос дрогнул.
Мои собственные руки потянулись к его футболке. Я завела пальцы под ткань на его животе, почувствовала вздрагивание мышц. Он помог мне, высоко подняв руки, и футболка исчезла, присоединившись к моему свитеру в темноте комнаты.
Я вдохнула его запах — чистый пот, сигареты и что-то неуловимо мужское. Его грудь прижалась к моей, и я почувствовала бешеный стук его сердца, который, казалось, искал ритм моего.
Его губы опустились с моих губ на уголок рта, на челюсть, на шею. Каждое прикосновение было медленным, как будто он боялся пропустить малейшую мою реакцию. Когда его зубы слегка задели чувствительное место у ключицы, я вздрогнула и тихо ахнула. Он замер, прислушиваясь.
— Ничего, — выдохнула я, запуская пальцы в его волосы. — Продолжай.
Его руки скользнули к резинке легинсов. Я приподняла бедра, помогая ему, и вот легинсы поползли вниз, оставляя за собой след мурашек. Мои руки не отставали, торопливо расстегивая его ремень, кнопку, молнию. Когда последняя преграда между нами пала, он замер на секунду, его тело напряглось.
— Ты уверена? — вырвалось у него, пока он осторожно касался рукой там, где и без того было жарко и мокро. Последний шанс остановить лавину, которую мы уже вызвали.
Я лишь кивнула в ответ, прикусывая губу и сжимая его плечи в руках, оставляя следы от ногтей. Ваня отодвинулся от меня и достал упаковку из кармана джинс. Он сел на край кровати, разорвал серебристую упаковку. Я наблюдала, как его пальцы, чуть дрожащие, медленно раскатывают тонкое латексное кольцо по нему.
Он накрыл меня своим телом, и в этой новой близости не было ничего поспешного. Его вес был желанной тяжестью, а тепло кожи — обещанием. Он не стал входить сразу. Сначала он медленно, почти незаметно провел кончиком себя по моей влажной чувствительности, и я вздрогнула, закусив губу. Это было одновременно и предвкушение, и небольшой шок — от того, как реально и телесно воплощалось все, о чем я лишь думала раньше. Потом, с той же бесконечной медлительностью, он начал входить. Это было не единым движением, а серией крошечных, осторожных проникновений — миллиметр, пауза, еще миллиметр. Тело сопротивлялось новизне, и я невольно издала тихий, сдавленный стон, в котором смешались непривычное напряжение и глубокая правота происходящего.
Ваня замер, превратившись в статую. Все его мускулы напряглись, удерживая его в этой неудобной, прерванной позиции. Его взгляд, темный и бездонный в полумраке, впился в мое лицо, выискивая малейший признак боли или нежелания.
— Подожди, — прошептал он, и его голос звучал хрипло от усилия сдержаться. — Просто дыши.
Я кивнула, едва заметно. Мое дыхание, которое я задерживала, вырвалось долгим, дрожащим выдохом. Я сознательно расслабила мышцы, которые сами собой сжались, и почувствовала, как напряжение отступает, сменяясь странным, пульсирующим чувством наполненности. Это был мой сигнал. Легкий, едва уловимый кивок головы на подушке.
И он продолжил. С той же невероятной бережностью, сантиметр за сантиметром, пока не вошел полностью. Я сделала глубокий, шумный вдох, чувствуя, как он заполняет меня, растягивает изнутри, занимает все пространство. Этот захват воздуха вышел из моей груди не выдохом, а тихим, прерывистым звуком, похожим на всхлип или стон облегчения. Он снова замер, уже внутри, и его глаза, пристальные и серьезные, сканировали мое лицо, читая каждую морщинку, каждое движение глаз.
— Всё хорошо? — его шепот был грубым, натянутым, как струна. Капля пота скатилась с его виска и упала мне на ключицу, обжигающе горячая на фоне моей разгоряченной кожи.
Мне понадобилась секунда, чтобы собрать голос в кулак. Слова казались ненужными, но он ждал ответа. Не словами, а телом.
— Да, — выдохнула я наконец, и мои ноги, лежавшие по бокам от его бедер, сами собой обвились вокруг его поясницы, мягко притягивая его еще глубже, до самого предела. — Всё... — я закрыла глаза на секунду, чтобы прочувствовать это новое, цельное ощущение, — ...слишком хорошо.
Когда я открыла глаза, он все еще смотрел на меня, и в его взгляде что-то дрогнуло — каменная серьезность сменилась чем-то беззащитным и потрясенным. Я закрыла глаза снова, теперь уже чтобы укрыться от этой интенсивности. Мои пальцы вцепились в простыню по бокам от моей головы, сминая ткань. Было непривычно, странно, даже немного пугающе — эта абсолютная физическая близость, этот полный отказ от личного пространства.
Он дал мне пару секунд. Просто лежал во мне, неподвижный, тяжелый, дыша мне в губы. Его сердцебиение я чувствовала всем телом. Потом я снова кивнула, уже увереннее. Разрешая. Приглашая.
И он начал двигаться. Не сразу, а сначала едва заметно — легкое, почти неуловимое смещение бедер, пробный толчок. Потом еще один, чуть увереннее. Медленно, размеренно, как маятник. Каждое движение было продуманным, контролируемым, будто он боялся причинить малейший дискомфорт. Он давал моему телу привыкнуть к новой для него механике, к ритму, к самому факту его присутствия внутри.
И мое тело отвечало. Напряжение таяло, сменяясь нарастающим теплом, странной, сладкой тяжестью внизу живота.
— Да... — сорвалось с моих губ тихим, неосознанным шепотом. Я сама не поняла сразу, что прошу. Но он понял. — ...ещё.
Это одно слово стало щелчком, сорвавшим предохранитель.
Сдержанность в нем лопнула, как тонкая ледяная корка. Его ритм изменился мгновенно — стал глубже, мощнее, настойчивее. Теперь это были не пробные движения, а полноценные, уверенные толчки, каждый из которых вытеснял воздух из моих легких, заменяя его короткими, прерывистыми стонами, его именем, обрывками ничего не значащих слов. «Так... да... вот...» Мои руки отпустили простыню и впились ему в спину, ногти скользили по мокрой, гладкой от пота коже, оставляя красные следы.
Почувствовав это, он изменил позу. Одной сильной, властной рукой он приподнял мое бедро, изменив угол, и мир перевернулся. Новое, острое, почти болезненное удовольствие пронзило меня с такой силой, что я вскрикнула — дико, незнакомо, не своим голосом. Этот звук, казалось, поджег в нем что-то первобытное.
— Вот так, — прохрипел он прямо мне в губы, его дыхание было горячим и влажным, а сам поцелуй, который последовал, не был нежным. Он был жадным, беспощадным, он отбирал у меня остатки воздуха, заставляя дышать только через него, только им.
В это же время его свободная рука, которая до этого лежала на моем боку, скользнула вниз, между наших прижатых тел. Его пальцы, опытные и точные, нашли ту самую сокровенную, гиперчувствительную точку. И прикоснулись. Нежно, но без промедления, круговым, уверенным движением.
Это было все, что было нужно. Острый, яркий, как удар током, спазм чистого, немыслимого удовольствия пронзил меня с головы до ног, заставив все мышцы внутри напрячься и задрожать.
Я заломила голову назад, и мой крик растворился в тишине комнаты, пока волны спазмов прокатывались по мне, заставляя пальцы ног судорожно сжиматься. Он продолжал двигаться, подчиняясь ритму моего тела, и его собственное дыхание стало срываться на хрип.
Он замер, а потом медленно, с ленивой, хищной грацией, двинул бедрами. Всего раз. Но этого было достаточно, чтобы по моей спине пробежала дрожь. Это было уже совсем другое чувство — не острое, как в первый раз, а густое, томное, наполненное новой чувствительностью.
— Ты... — начал он хрипло, и его голос прозвучал прямо у моего уха, заставив меня вздрогнуть. — Ты же не думаешь, что я уже всё?
Он медленно, не спеша, перевернул меня на живот. Его руки скользнули по моим бокам, ладони были шершавыми и горячими. Он приподнял меня на колени, устроившись сзади, и его губы коснулись моего позвоночника в самом его основании. Поцелуй был медленным, влажным, исследующим. Я вздрогнула, когда его язык провел по коже.
— Расслабься, — прошептал он, и его голос звучал уже по-другому — низко, бархатисто, полный новой, хитрой нежности.
Он снова вошел в меня, уже с этой позиции. Это было иначе — глубже, более властно. Он не торопился, двигаясь с ленивой, почти развратной медлительностью, заставляя каждый мускул внутри меня трепетать. Его руки обхватили мою грудь, большие пальцы кружили по чувствительным соскам, и волны удовольствия, уже знакомые, но от этого не менее острые, снова начали подступать.
— На этот раз... — он наклонился, прижимаясь грудью к моей спине, его губы были у самого уха, — ...на этот раз я буду долго. Очень долго.
И он сдержал слово. Его ритм был неумолимым, но неспешным, как прилив. Он знал, как меня раскачать, знал, когда замедлиться, чтобы продлить муку, и когда ускориться, заставляя меня вскрикивать в подушку.
Я вцепилась в простыню, мои пальцы онемели от напряжения. Он шептал — обрывки фраз, бессвязные, грязные, нежные, от которых у меня горели щеки и сильнее сжимались мышцы внутри.
Мое тело уже готово было сорваться, дрожа на самом краю, но он чувствовал это раньше меня. Как только мое дыхание срывалось на визг, он останавливался, полностью, замирая во мне, и просто ждал, пока дрожь отступит, пока я не начинала умолять тихими, бессвязными словами: «Пожалуйста... Ваня... дальше...».
— Нет, — шептал он в ответ, целуя мое плечо. — Еще не время.
Он издал низкий, животный звук, и его ритм потерял свою выверенную сдержанность. Он стал глубже, мощнее, настоятельнее. Его руки впились в мои бедра, прижимая к себе, и я почувствовала, как его собственное тело начало содрогаться в преддверии развязки.
— Со мной, — прорычал он, и это был уже не шепот, а приказ, полный той же дикой, нетерпеливой страсти, что и в первый раз. — Сейчас...
И я сорвалась. На этот раз волна накрыла меня не взрывом, а долгим, бесконечным обвалом. Это было не падение, а растворение. Я перестала чувствовать границы своего тела, слыша только собственный бесконечный, сдавленный крик и его ответный, хриплый стон, когда он, наконец, позволил себе упасть вслед за мной в эту бездну. Он вышел из меня и рухнул мне на спину, его вес придавил меня к матрасу.
Губами он осторожно начал целовать мои плечи, поглаживая изгибы моего тела. Мое тело покрывалось мурашками в ответ на его действия. Ваня ласково укрыл нас пледом и крепко обнял меня. Мне хотелось раствориться в нем. Только он и я.
— Катя, — он произнес мое имя так, будто пробовал его на вкус после долгой разлуки. — Что теперь?
В его голосе не было тревоги. Был спокойный, серьезный вопрос человека, который принял решение и теперь смотрит на дорогу вперед.
Я подняла голову и встретилась с его взглядом.
— Теперь, — сказала я медленно, чувствуя правду каждого слова, — ты должен идти домой. А завтра... завтра ты должен прийти ко мне снова. И поцеловать меня у подъезда, не боясь, что кто-то увидит.
Он рассмеялся — тихим, счастливым, облегченным смехом, от которого все мое нутро наполнилось теплым светом.
— Это приказ? — спросил он, приподнимая бровь.
— Самый что ни на есть строгий, — кивнула я, стараясь казаться серьезной, но уголки губ предательски ползли вверх.
— Тогда я обязан подчиниться, — он склонился и поцеловал меня. Этот поцелуй был не похож на все предыдущие. В нем не было ни жгучей страсти, ни робкой нежности. В нем была тихая, безоговорочная радость.
Мы проболтали обо всём на свете, лежа в объятиях друг друга — о весне, о любимых фильмах, о еде, об учебе. Он ушел уже под утро, когда за окном начинало светлеть. Я стояла, закутавшись в тот самый плед, и смотрела, как его силуэт растворяется в сером предрассветном тумане. Тело ныло приятной, странной усталостью, на коже оставались следы — и синяки, и воспоминания о прикосновениях.
Я вернулась в комнату. В ней все еще витал его запах. Я легла на ту сторону кровати, где он лежал, прижалась лицом к подушке и закрыла глаза. И впервые за долгое время заснула сразу, без мыслей, без тревог.