Глава 28
Я проснулась днем. Первое, что ощутила — тихая усталость по всему телу. Мышцы ныли сладко и непривычно, будто после долгой, хорошей тренировки, а кожа в некоторых местах была чувствительной, как обожженная — там, где остались отпечатки его пальцев.
Плед, которым мы укрывались, все еще лежал скомканный на полу, а на простыне рядом — едва заметная вмятина от его головы. Я перевернулась на этот след и прижалась к нему лицом, вдыхая слабый, почти улетучившийся запах его шампуня и чего-то еще, чистого и мужского. Это было реально. Не сон.
Телефон молчал. Ни звонка. Ни сообщения. Тишина.
На секунду внутри что-то дрогнуло — старый, знакомый страх: а вдруг все изменится? Вдруг ночь была ошибкой?..
Но почти сразу же этот страх был смыт волной того, что я помнила. Не только страсть, а его остановку, его вопрос, его шепот «Ты уверена?», его взгляд в темноте — нежный и беззащитный. Нет. Так не смотрят на ошибку.
Я встала с кровати, и тело отозвалось легкой, глубокой болью. Накинула его футболку, забытую на стуле — она была мягкой, пахла им и порошком, и была такая большая, что закрывала мне бедра. В ней было невероятно уютно. Пока чистила зубы осматривала свою шею — на ней виднелись лёгкие засосы и следы его рук.
Потом села и наконец написала ему. Не долго думая, просто то, что первое пришло в голову:
«Доброе утро) всё тело ноет после ночи»
Ответ пришел почти мгновенно, будто он ждал, держал телефон в руке.
«Доброе) Виноват. Но не сильно раскаиваюсь. У меня тоже всё болит)»
Я прижала телефон к груди, к тому месту, где под тканью его футболки все еще будто отдавалось эхо его прикосновений.
Набрала Полине — хотелось поделиться с ней. Гудок, второй.
— Кать? Ты жива? Ты вчера не отвечала мне четыре часа, я уже думала...
— Полин, — перебила я её, и мой голос прозвучал как-то по-новому — тихо, но так, что весь мир вокруг будто притих. — Я... он был у меня.
— Был у тебя, — повторила она медленно, растягивая слова. — Был у тебя... в смысле был у тебя? Вот так, просто... был?
Я не ответила. Ответом стало моё молчание, которое сказало больше любых слов. Оно было тёплым, смущённым и до краёв наполненным.
— Ого, — выдохнула Полина, и в её голосе зазвучал неподдельный, липкий интерес. — Ну рассказывай! Всё! С самого начала. Как он? А? Ну же, Катька, не тяни!
Как это рассказать? Как передать словами ту бурю ощущений, тишину после, его взгляд в полумраке?
— Он... всё сделал правильно, — наконец выдавила я, и это прозвучало глупо, но по-другому не получалось. — Я имею в виду... он остановился. Когда нужно было. Он спросил. Он... заботился.
— Заботился, — Полина произнесла это слово с лёгкой, одобрительной усмешкой. — Это мило. А... ну, как оно самое? Больно было? Приятно?
Я закрыла глаза, и перед веками снова всплыло его лицо над моим, искажённое наслаждением и усилием сдержаться.
— И то, и другое, — честно призналась я. — Сначала... странно. Непривычно. А потом... Полин, я даже не знаю, как описать. Как будто всё внутри... поёт.
На том конце провода Полина засмеялась — не ехидно, а с какой-то почти завистливой радостью.
— Блин, Кать, да ты моя героиня! Ну наконец-то! А что сейчас? Он уже написал? Вы теперь... типа, вместе?
— Я не знаю... Наверное?...
Глаза опустились вниз. Я и правда не знаю что теперь между нами. Одно дело поцелуи и объятия, но это... это другое. Но как спросить его? Просто написать: «Кстати, а мы же теперь встречаемся?» будет тупо.
Полина, на том конце провода, вздохнула — не с раздражением, а с пониманием.
— Хочешь, я приду сегодня с ночевой? Обсудим всё, посплетничаем.
Мысль о том, что я не останусь сегодня одна со своими мыслями и сомнениями, показалась спасением. Полина была как живой щит от всей этой непонятной, новой взрослости, что навалилась на меня.
— Да! — ответила я так быстро и так искренне, что сама удивилась. — Пожалуйста, приди. Только... мама вернется завтра утром с ночной смены.
— Отлично, значит, полноценный девичник, — весело щебетала Полина. — Я принесу пиццу, чипсы и газировки. Как в старые добрые. А ты... ты просто расслабься. За день-то он писал?
— Писал, — кивнула я, хотя она не видела. — Просто «Доброе утро».
— Ясно, он снова играет в камень. Ладно, разберемся, жди меня в семь.
Оставшееся до вечера время я провела в странной, нервной активности. Я то и дело брала в руки телефон, но так и не решилась написать ему еще что-то после утренних коротких сообщений. Боялась показаться навязчивой. Боялась, что он передумает. Боялась, что наш разговор в сообщениях — это и есть вся наша новая реальность, и вживую все будет неловко и странно.
Ровно в семь раздался наш с Полиной давний сигнал на дверь. Я впустила ее, и она ввалилась в прихожую, обвешанная пакетами, пахнущая морозом и духами.
— Ну что, как ты, воин? — сразу же начала она, скидывая куртку. Ее глаза блестели неподдельным интересом. — Рассказывай все с самого начала, не стесняйся!
Мы расстелили в гостиной плед, разложили пиццу, и под треск упаковок с чипсами и шипение газировки я начала рассказывать. Сначала робко, сбивчиво, опуская самые интимные детали, но Полина терпеливо вытягивала из меня все, задавая прямые, но беззлобные вопросы. И понемногу все выплеснулось наружу: и его осторожность, и мои чувства, и этот дурацкий, всепоглощающий страх — «а что теперь?».
— Кать, слушай. Он не трофея боится, и ты не должна из себя жертву строить. Вы оба взрослые люди (ну, почти), и между вами было то, что было. Теперь надо понять, куда это ведет. И лучший способ — легкий, ненавязчивый флирт. Покажи, что ты не винишься в углу, а помнишь все и готова к продолжению. Но только если он тоже.
Ее слова звучали разумно, даже слишком разумно для всей этой эмоциональной каши в моей голове. Я взяла телефон, пальцы зависли над клавиатурой. Стеснение боролось с желанием все прояснить.
В конце концов, я набрала что-то среднее между ее дерзким советом и своей робостью:
«Скучаю по твоим губам и прикосновениям, когда повторим?»
Отправила. И тут же бросила телефон на диван, как раскаленный уголь. Полина наблюдала за мной с видом опытного режиссера.
— Молодец. Теперь ждем.
Ожидание длилось вечность. Мы доели пиццу, начали смотреть какой-то глупый сериал, но я не видела экрана. Все мое внимание было приковано к молчащему черному прямоугольнику на подушке.
И когда он наконец завибрировал, я вздрогнула так, будто получила удар током. Полина тут же нажала на паузу.
— Ну?
Я, почти не дыша, взяла телефон.
«Во вторник после школы можем заглянуть ко мне)»
Я выдохнула воздух, которого, казалось, не вдыхала целую вечность, и показала экран Полине. Она прочитала и удовлетворенно хмыкнула.
— Ну вот. Все на своих местах. Теперь можешь спать спокойно. Ну, или не совсем спокойно, — она подмигнула. — Раз уж ты такая взрослая, то предлагаю открыть вот это! — Она достала из сумки бутылку вина.
— Ладно, — сдалась я, голос прозвучал тише, чем я хотела. — Только одну бутылочку.
Полина торжествующе улыбнулась и ловко, со щелчком, открыла бутылку. Аромат — терпкий, ягодный, незнакомый — заполнил кухню. Она налила нам по полбокала.
— Ну, — Полина подняла свой бокал. — За тебя. За взрослую жизнь. И за то, чтобы он не оказался козлом.
Мы чокнулись. Звук был тихим, но значительным. Я сделала маленький глоток. Вино ударило в нос кислотой и чем-то дубовым, а потом разлилось теплом по горлу. Вкус был странным, не таким сладким, как я ожидала, но в нем чувствовалась... серьезность.
И разговор пошел как-то иначе. Стал откровеннее, смелее. Я рассказывала уже не смущенно, а с каким-то новым, горделивым удивлением, а Полина задавала вопросы, на которые раньше бы я, покраснев, промолчала. Вино делало свое дело — оно не опьяняло с первого бокала, но снимало слои стыда и скованности, обнажая простую, дикую радость от того, что произошло.
— Главное, — наставительно говорила Полина, размахивая стаканом, — чтобы он это ценил. Чтобы не думал, что ты теперь у него в кармане. Ты главное смотри — если он хотя бы намеком начнет вести себя как будто ты ему что-то должна... ты ему сразу...
Она что-то говорила про то, как надо ставить на место, но я уже плохо слушала. Тепло от вина смешивалось с теплом от ее поддержки и с тем горячим, тайным ожиданием, что жило во мне с самого утра. Когда бокалы опустели, Полина строго посмотрела на меня.
— Все. На сегодня хватит. — сказала Полина, когда посмотрела на опустевшую бутылку.
Она достала телефон и поморщилась.
— Черт... Мама домой гонит... — она подняла глаза на меня. — Не обидишься, если я без ночевой?..
— Нет конечно, все хорошо. — вздохнула я.
Мы посидели ещё полчаса и Полина ушла домой. Я помыла бокалы, убрала пустые коробки из под пиццы, сложила плед. Мысли всё ещё путались. Но я знала только одно — мне он нужен. Прямо сейчас.
Я взяла телефон в руки и написала то, что не смогла бы написать трезвой.
«Я напилась вина и очень скучаю по тебе. По всему тебе...»
Текст отправился в темноту экрана, и тут же накатила волна паники. «Боже, что я сделала?» — пронеслось в голове. Я хотела стереть, отменить, но было уже поздно. Две синие галочки — сообщение прочитано.
Телефон завибрировал в руке, заставив меня вздрогнуть. Не сообщение. Звонок. На экране горело его имя.
Я сделала глубокий, дрожащий вдох и приняла вызов, не доверяя собственному голосу.
— Алло? — мой голос прозвучал тише шепота.
— По какому именно «всему» ты соскучилась? — его вопрос прозвучал тихо, но так, что по моей спине пробежал электрический разряд.
В нем не было насмешки. Был прямой, честный интерес. И что-то еще... что-то темное и теплое, что заставило меня прикусить губу.
— Не заставляй меня говорить это вслух, — прошептала я.
— А если я хочу услышать? — его голос стал еще тише, интимнее, будто он придвинулся ближе, хотя нас разделяли километры. — Ты же начала. Договаривай.
— По твоим рукам, — выдохнула я, наконец сдавшись. — Которые знают, куда прикоснуться. По твоему голосу. Такому, как сейчас. По тому, как ты... внутри меня.
Последние слова сорвались почти неслышно. На другом конце провода он резко вдохнул, и тишина снова повисла между нами.
— Это жестоко, Катя. Говорить такое, когда я не могу ничего сделать.
— Ты можешь, — рискнула я, позволив голосу звучать так, как он звучал вчера в полумраке — соблазнительно и уязвимо. — Голосом можешь. Расскажи мне... расскажи, как было бы, если бы ты был здесь сейчас.
Я услышала, как он сглотнул.
— Ты лежишь на кровати? — его голос стал тихим.
— Да...
— Положи телефон на подушку рядом, на громкую связь. Хочу слышать каждый твой вздох.
Я послушно сделала, как он просил. Тиканье часов в комнате стало вдруг громким.
— Я смотрю на тебя, — начал он, и его слова ложились на кожу, как прикосновения. — Ты в моей футболке. Она на тебе сидит... иначе. Я медленно провожу рукой от твоего колена вверх, под подол. Кожа у тебя на бедре гладкая, горячая. Ты вздрагиваешь?
— Да, — выдохнула я, и моя собственная рука повторила путь, который он описал.
— Мои пальцы скользят выше. Находят край твоих трусиков. Я не снимаю их. Я только касаюсь кожи под резинкой. Вот здесь. Чувствуешь?
Я чувствовала. Настолько ярко, что застонала. Звук, эхом отозвавшийся в тишине комнаты, заставил меня смутиться.
— Не стесняйся, — тут же сказал он, будто угадав. — Я хочу все слышать. Дальше... я целую тебя в шею. Прямо здесь, под ухом. А моя рука... она наконец находит тебя. Ты вся горишь. И мокрая. От одной мысли обо мне.
— Ваня... — его имя сорвалось с губ мольбой.
— Я знаю. Мне тоже невыносимо. Представь, как я медленно сдвигаю ткань в сторону. Одним пальцем. Не вхожу, нет. Я просто вожу... вот так. По самой чувствительной части. Кругами. Очень-очень медленно.
Мое дыхание участилось. Я уже не просто слушала — я проживала каждое его слово, каждое воображаемое прикосновение.
— Ты извиваешься, — продолжал он, и в его голосе появилась улыбка. — Тянешься ко мне. Твои руки в моих волосах. И ты шепчешь: «Не мучай...»
— Не мучай, — тут же прошептала я, подчиняясь сценарию.
— Тогда я слушаюсь. Я вхожу в тебя. Но только одним пальцем. Глубоко. И замираю. Даю тебе привыкнуть к этому ощущению. К тому, что это — я.
Я вскрикнула, когда мои собственные пальцы повторили это движение. Это было невыносимо и божественно.
— Потом... начинаю двигать им. Так. И так. Находя тот самый ритм, от которого у тебя темнеет в глазах. Мои губы на твоей груди. Я целую тебя через тонкую ткань футболки, чувствую, как ты напрягаешься. Ты близко, да? Я слышу по твоему дыханию.
Я не могла говорить. Я могла только кивать, забыв, что он не видит. Собрание внизу живота было тугим, горячим, готовым взорваться.
— А теперь представь... что это не палец, — его голос опустился до хриплого шепота, полного обещания. — Что это — я. Весь. Что я над тобой. Что ты обнимаешь меня ногами, притягиваешь глубже. И я двигаюсь в тебе. Медленно. Потом быстрее. Так, как ты любишь. Так, как мы узнали вчера.
— Да... — застонала я, теряя последние остатки контроля. Мои бедра сами двигались в такт его голосу, в такт воображаемому ритму.
— Умничка, продолжай, — приказал он мягко, но непререкаемо. — Прямо сейчас. Дай мне услышать.
И этого было достаточно. Его голос, этот тихий, властный приказ, сдернул меня с края. Волна накрыла с головой, тихая, глубокая, выгибающая дугой. Я вскрикнула, закусив кулак, чтобы не оглушить его криком, а тело билось в конвульсиях долгого, сладкого освобождения.
Когда я отдышалась, в трубке царила тишина. Потом я услышала его тяжелое, сдавленное дыхание.
— Боже... Это было... Я сам сейчас...
Он не договорил, но я услышала его короткий, сдавленный стон и тяжелое, прерывистое дыхание. Он тоже нашел свою разрядку, там, на другом конце провода, поддавшись той же волне, что и я.
— Скорей бы вторник...
Он тихо засмеялся.
— Да... Теперь... Ложись спать, тебе нужны силы. Спокойной ночи.
— И тебе. — прошептала я и завершила звонок.
Пролежала в тишине ещё немного и решилась написать Полине. Всего три слова. «Я люблю его». Я поняла для себя, что люблю его. И я уверена, что он влюблен в меня с той же силой.