глава 22
Спустя пару дней объявили о новом, внезапном пробнике по математике. Все застонали — алгебра с геометрией нависли над классом тяжёлой, безрадостной тучей. Я уже мысленно листала учебник, с тоской представляя вечер за конспектами, как после уроков ко мне подошёл Ваня.
— Слышала про пробник? — спросил он тихо, пока вокруг все шумно обсуждали новость.
— Ещё бы, — вздохнула я. — Опять синусы с косинусами будут меня убивать.
— Не хочешь вместе подготовиться? У меня дома. Завтра после репетиции по вальсу.
Предложение прозвучало так естественно, но внутри у меня всё ёкнуло. «У меня дома». После двух репетиций вальса, где мы были в разных парах, эта фраза звучала как глоток свободы. Как возвращение в нашу общую, тайную реальность.
— А... у тебя кто-то будет? — осторожно спросила я.
— Никого. Мать до вечера на работе. Будет тихо. И есть интернет, чтобы гуглить формулы, которые не помним.
— Давай, — кивнула я, стараясь, чтобы голос звучал так же спокойно, как у него. — Мне помощь с геометрией точно не помешает.
— Отлично, — он выпрямился, и его лицо озарила лёгкая, довольная улыбка. — Значит, завтра, после вальса.
Полина, услышав новость, только выразительно подняла брови.
— «Подготовка к математике», да-да, конечно. Главное — не запутайтесь в синусах любви, — прошипела она, и я засмеялась, чувствуя, как краснею.
На следующий день репетиция казалась бесконечной. Каждый взгляд на Ваню, кружащегося с Машей, теперь напоминал обратный отсчет.
Когда, наконец, прозвенел звонок с последнего урока, и мы вышли из школы в морозный день, мир сузился до нас двоих. Он шёл рядом, его плечо иногда касалось моего, и мы обсуждали что-то про теоремы, но под этими словами пульсировало совсем другое, живое и трепещущее ожидание.
Мы направлялись не просто к его дому. В наше общее, укромное пространство, где не было ни хореографов, ни разницы в росте, а были только мы.
Его квартира встретила нас знакомой тишиной и запахом — кофе, древесины и чего-то чистого, домашнего. В прихожей было темно, только свет из гостиной падал косым лучом на паркет.
— Проходи, — сказал он, скидывая куртку. — Садись где хочешь.
Я прошла в его спальню. При свете дня она выглядела иначе. Постель была аккуратно застелена, на столе — компьютер, на полках — книги, фигурок, беспорядок из наушников и зарядок. И та самая кровать.
На большом столе лежали аккуратной стопкой учебники и тетради. Он зажел торшер, и мягкий свет очертил уютный круг.
— Чай? Кофе? — спросил он из кухни.
— Чай, пожалуйста.
Он вернулся с двумя кружками, поставил их на стол и сел напротив меня. Между нами лежал открытый учебник по геометрии.
— Ну что, — сказал он, откинув чёлку со лба. — Начнём с самого страшного? С стереометрии?
— Только если ты обещаешь не смеяться над моим пространственным воображением, — улыбнулась я, принимая чашку. Чай был горячим и обжигающим, как и вся эта ситуация.
Мы усердно готовились к пробнику. Ваня оказался терпеливым учителем. Он раскладывал перед нами тетради, его почерк, обычно неразборчивый, на черновике становился четким.
— Смотри, — говорил он, проводя карандашом по сложной диаграмме. — Здесь вся хитрость в том, чтобы увидеть этот дополнительный луч. Он как бы спрятан, но если его провести...
Я слушала, кивала, и сложные геометрические фигуры понемногу начинали обретать смысл. Но больше, чем теоремы, меня завораживал процесс. Его сосредоточенное лицо. То, как он водил пальцем по странице. Тепло его плеча, когда он наклонялся ко мне, чтобы что-то показать.
Иногда мы отвлекались. Он делал паузу, смотрел на меня, и уголки его губ поднимались в лёгкой улыбке.
— .. что и требовалось доказать! — он закончил решать задачу и откинулся на спинку стула. Я сидела на кровати, дописывая решение задачи, которую мы разбирали.
Ваня обернулся на меня и улыбнулся. Я подняла взгляд на него, немного смутилась. Поставила точку в тетради, дописав решение, и подошла к его столу. Присела на край и взяла учебник, задачи с которого мы разбирали.
— Ещё одну? — спросила я, листая страницы. В воздухе висела лёгкая, приятная усталость от умственной работы, но и какое-то новое напряжение — более осознанное, чем прежде.
— Можно и ещё, — сказал он, но не потянулся за книгой. Его взгляд скользнул с учебника на мои руки, сжавшие переплёт, потом на лицо. — А можно и просто... отдохнуть.
Он медленно поднялся со стула. Пространство между нами, и так небольшое, сократилось до минимума. Он стоял передо мной, а я сидела на краю стола, и теперь наши глаза были почти на одном уровне. В тишине комнаты было слышно тиканье часов на полке и наше дыхание.
Он прикоснулся к учебнику, который я всё ещё держала, и мягко отодвинул его в сторону, поставив на стол. Его руки опустились по бокам от меня, опершись о столешницу, заключая меня в лёгкий, ненавязчивый полукруг.
— Ты сегодня такая... сосредоточенная, — прошептал он. Его голос был низким, тёплым, и от него по спине пробежали мурашки. — Я даже немного отвлекался, пока объяснял.
— Отвлекался? На что? — спросила я, хотя и так знала ответ. Моё сердце начало биться чаще.
— Да... Хотелось сделать это... — он коснулся моей щеки и осторожно поцеловал.
Второй рукой он ласково обнял меня за талию. Этот поцелуй не был похож на предыдущие. Он не был ни нежным, ни страстным всплеском эмоций. Он был... уверенным. Спокойным. Как продолжение нашего сегодняшнего дня, как логичное завершение общего труда. Его руки обняли меня, притянули с края стола ближе, и я ощутила всю твёрдость его тела, всю его сосредоточенность на этом моменте. Мои пальцы вцепились в ткань его футболки на плечах.
Он отстранился всего на секунду, чтобы увидеть мои глаза. В его уже во всю виделось желание. Особенно после того, как нас разделили на этом дурацком вальсе. Эти репетиции, где он должен был обнимать другую, а я — чувствовать чужую руку на своей талии, казалось, только распалили в нём ту самую, первобытную потребность заявить: «Она — моя».
— Ты понимаешь, что я каждый раз, когда веду эту девочку по залу, представляю, что это ты? — прошептал он, его дыхание стало горячим и неровным. — Что я сжимаю не её руку, а твою? Что я вижу не её лицо, а твоё? Это сводит с ума.
— Я тоже, — выдохнула я, и мои руки сами потянулись к нему, вцепились в волосы, притягивая его лицо к своему. — Каждый раз.
Поцелуй, который последовал, уже не был нежным. Он был голодным, требовательным, полным того самого долгого ожидания и накопившегося раздражения. Он господствовал, а я отвечала с той же силой. Его руки, крупные и горячие, скользнули под мою кофту, коснулись оголённой кожи на пояснице, и я выгнулась навстречу, издав тихий стон, который он тут же поймал своими губами.
На этот раз не было спешки. Он снял с меня кофту с такой бережностью, будто разворачивал драгоценный дар. Его пальцы дрожали, но движения были уверенными. Каждое новое прикосновение, каждый сантиметр открытой кожи сопровождался взглядом.
Когда я потянулась к поясу его джинсов, он замер, его дыхание сперлось. В его глазах вспыхнула дикая надежда и последний остаток сомнения.
— Ты что творишь? — прошептал он, и в его голосе прозвучала хриплая нота.
— Ничего..., — выдохнула я, и мои пальцы нашли пряжку. — Просто теперь.. моя очередь.
Он снова жадно впился в мои губы, держа меня за талию. Я осторожно, не прерывая поцелуя, слезла со стола, опускаясь на колени. Моё движение заставило его на миг оторваться, дыхание спёрлось у него в груди. В его глазах, темных и расширенных, мелькнуло непонимание, а затем — ослепительная вспышка осознания, смешанная с диким, почти пугающим желанием.
Его взгляд был прикован к моему лицу, и в нём читалась мольба и полнейшее, безоговорочное доверие. Он осторожно сел на стул, немного приспустившись, в ожидании моих действий.
Мои пальцы нашли пряжку его ремня. Металл был прохладным. Я расстегнула её, не отрывая взгляда от его лица. Он зажмурился, резко вдохнув, как будто ему было больно от этого прикосновения. Потом снова открыл глаза, и в них уже не было ничего, кроме темного, бездонного сосредоточения на мне.
— Не медли... прошу...
Я осторожно расстегнула его джинсы и избавила его от всей ненужной ткани, освободив то, что так хотело наружу. С его губ сорвался тихий стон, предвкушая мои действия. Я смотрела на его лицо, уже не такое сосредоточенное, как пару минут назад. Рука медленно обернулась вокруг его твердой горящей плоти и начала двигаться. Сначала медленно, давая ему привыкнуть. Потом чуть быстрее, желая видеть на его лице все краски удовольствия. Но мне было этого мало, поэтому я осторожно обхватила его губами.
На лице Вани застыло удивление, а щеки покраснели. Он убрал челку со своего лица и прикусил губу, растворяясь в моих действиях. Это не было унизительно или грязно. Это было невероятно интимно. Я начала двигаться быстрее, под его тихие стоны и редкий шепот.
— Да... вот так... — шептал он, положив руку мне на голову.
Осторожно собрал волосы в кулак и надавил на затылок. Я приняла его игру и поддалась его напору.
Когда его тело вдруг напряглось в тихом, сдавленном рычании, а пальцы судорожно сжали мои волосы, не причиняя боли, я поняла, что почти достигла цели. Я ускорила движения рукой и ртом, выдавая характерные звуки под его хриплые стоны.
— Да... — простонал он и замер.
Горячая жидкость заполнила горло. Я осторожно подняла глаза на него, проглатывая всё, что было во рту.
— Катя... — прошептал он хрипло, его голос был сорванным. — Боже...
Он не мог выговорить больше ничего. И не нужно было. Осторожно поднялась с пола и села ему на колени, лицом к лицу. Он не сопротивлялся, его руки автоматически обняли меня за талию, но взгляд был ещё затуманенным, отрешённым. Я гладила его влажные от пота волосы, чувствуя, как бешено бьётся его сердце, и понимая, что моё бьётся в том же безумном ритме.
Он вздохнул, глубоко, содрогаясь всем телом, и наконец встретился со мной взглядом. В его глазах стояла такая первозданная, обнажённая нежность, что у меня перехватило дыхание.
— Ты... — он начал и замолчал, как будто не находя слов, достойных этого момента. Его губы прикоснулись к моему виску. — Ты нереальная. Я... я даже не знаю...
Он снова замолчал, просто целуя меня. В этих касаниях уже не было той страсти, была просто нежность и благодарность. Он целовал мои ключицы, шею, грудь.