Глава 23
Вернувшись домой, я заперлась в ванной, включила воду и уставилась в зеркало. Лицо было розовым, губы — слегка опухшими, глаза горели каким-то непривычным, внутренним светом. Я провела пальцами по коже, будто проверяя, всё ли на месте. Всё было на месте, но внутри всё перевернулось. Осознание накрыло меня медленной, тяжёлой волной, от которой стало нехватать воздуха. Я влюбляюсь. Влюбляюсь все сильнее и сильнее. И это было не то лёгкое головокружение от симпатии или приятное волнение от тайны. Это было что-то глубокое, почти пугающее своей силой. Что-то, что укоренилось где-то в самых потаённых уголках и теперь разрослось, заполнив всё собой.
Но даже спустя неделю наша школьная жизнь не изменилась. Звонки, коридоры, запах мела и столовой, монотонный голос учителя у доски. Мы с Ваней обменивались взглядами на уроках — быстрыми, тёплыми, полными общего секрета. На репетиции вальса мы по-прежнему стояли в разных парах. Лидия Петровна всё так же покрикивала: «Иван, не горбиться! Катя, следи за осанкой!» Моя рука лежала на плече Сергея, а Ваня осторожно вёл по залу Машу. Всё было точно так же.
Внутри меня бушевал целый мир новых чувств, воспоминаний о его прикосновениях, о его сломленном голосе, о той абсолютной близости. А снаружи — та же самая школа, те же самые лица, те же самые обязанности. Мы не держались за руки на переменах. Не целовались в коридорах. Мы были просто одноклассниками.
Телефон завибрировал, разрывая тишину моей комнаты. На экране — имя Полины. Я взяла трубку, даже не поздоровавшись.
— Он сегодня на математике ТАК смотрел на тебя... — без предисловия выдала она.
Я уткнулась лицом в подушку, чтобы заглушить смех.
— Полин, перестань. Он просто в окно смотрел, а я сижу у окна.
— Ага, конечно. И его взгляд случайно прилип к твоему профилю на все сорок минут. Я всё видела. Так, отчитывайся. Как ощущения после... ну, знаешь, после «занятия по математике»?
Я застонала. Она выпытывала у меня подробности уже третий день подряд.
— Полин, я уже всё рассказала. Всё.
— Никаких «всё»! Ты пропустила самое важное — детали после. Как он себя вёл? Романтично? Неловко? Сказал что-нибудь?
Я притихла, вспоминая его тихий, сорванный голос, его объятия, в которых не было ни капли неловкости, только благодарность и какая-то новая, тихая уверенность.
— Он был... нежным. И очень тихим. Как будто его разрядило.
— Ого, — в голосе Полины послышалось удовлетворение. — Значит, произвёл впечатление. Хорошо. А в школе что? Говорил что-нибудь?
— Ничего особенного. Только «привет» и «до завтра». И в столовой передал мне солонку, когда я потянулась, хотя она стояла ближе к нему.
— О БОЖЕ! — Полина задохнулась от восторга. — Он передал тебе СОЛОНКУ! Это же практически признание в любви перед всем девятым «Б»! Я умерла. Это свято.
Я рассмеялась, но в смехе было немного горечи.
— Прекрати. Просто солонка. И всё. А на репетиции он снова с Машей. И улыбается ей, когда она путается в шагах.
— Кать, он улыбается от нервного напряжения, чтобы не заорать от отчаяния! Ты же видела эту картину! С тобой он... — она сделала паузу для драматического эффекта, — с тобой он РЕАЛЬНЫЙ. Поняла? Настоящий. А всё это — школьный спектакль, в котором мы все играем.
Её слова, как всегда, были бальзамом на душу.
— Думаешь?
— Я не думаю, я знаю. Слушай, а ты ему сама ничего не говорила? Про то, что ты там... ну, всё сильнее и сильнее?
Я помолчала.
— Нет. А вдруг он так не считает? Вдруг для него это было просто... продолжение того, что началось на вечеринке? Без последствий.
— Катя, — Полина сказала это так серьёзно, что я насторожилась. — Мужики, особенно в его возрасте, на «просто продолжение» не смотрят в глаза так, как он смотрел на тебя сегодня на уроке. Это взгляд «приземлился на чужой планете и охуел от её красоты». Доверься эксперту.
Я снова рассмеялась, и на этот раз смех был лёгким.
— Ладно, эксперту верю.
— Вот и умница. А теперь слушай план. Завтра на перемене ты якобы случайно наступаешь ему на ногу...
— ПОЛИНА!
— Шучу, шучу! Просто будь собой. И помни про солонку. Это важный стратегический манёвр.
Мы проговорили ещё минут тридцать, о всякой фигне. О новом сериале, о домашке, о том, как всех уже задолбали эти пробники перед экзаменами. Обычный, лёгкий, подружеский треп, который не требовал усилий и был таким... нормальным. И в этой нормальности после всего, что случилось, было своё спасение. Полина не давила, не выспрашивала больше.
— Ладно, мне мама орёт, что ужин остывает, — наконец сказала она. — А ты иди ешь что-нибудь, а то совсем заморила себя этой любовной лихорадкой.
— Я не заморила! — возмутилась я, но улыбка не сходила с лица.
— Ага, конечно. По голосу слышно, что ты уже представляешь, как вы назовёте своих будущих хомячков. Пока!
Она щёлкнула трубкой. Я осталась лежать в тишине, но теперь она была не давящей, а уютной. Разговор с Полиной, как всегда, поставил всё на свои места. Немного снизил накал, вернул почву под ноги.
Шли обычные будни. Они текли размеренно, как вода в знакомом, но слегка подёрнутом рябью ручье. Школа, уроки, бесконечные разговоры с Полиной на переменах — о глупостях, о тревогах, о будущем. Она стала моим якорем в этой новой, бурной реальности. Её болтовня, её советы, её умение всё превратить в шутку — всё это создавало ощущение нормы, которое мне отчаянно было нужно.
Новая репетиция вальса. Лидия Петровна, с лицом полным решимости, объявила:
— Сегодня будем ставить поддержку. Простую, но эффектную. Девочка делает полуоборот под рукой партнёра и мягко отклоняется назад, а вы, молодые люди, её страхуете. Основная нагрузка — на вас. Будьте внимательны и осторожны.
Я машинально посмотрела на Ваню. Он стоял со своей партнёршей, Машей, и его лицо было невозмутимым, но я заметила, как он сжал челюсть.
— Пары, на исходные позиции! — скомандовала хореограф.
Мы с Сергеем встали в пару. Он нервно улыбался.
— Ты только не бойся, я тебя не уроню, — пробормотал он.
— Я не боюсь, — соврала я, чувствуя, как холодеют ладони. Но боялась я не его. Я боялась смотреть, как Ваня будет держать на руках другую.
Мы с Сергеем встали в стойку. Он был бледнее обычного, а его руки на моей талии чувствовались неуверенными, дрожащими точками.
— Ты только не... резко, ладно? — пробормотал он.
— Ладно, — кивнула я, сама стиснув зубы.
Музыка. Раз, два, три. Я сделала полуоборот и, как учили, мягко повела корпус назад, отдавая вес ему на руки.
И в этот момент всё пошло не так.
Его руки дёрнулись, схватили слишком высоко и слишком резко. Вместо плавной поддержки получился неуклюжий толчок. Я почувствовала, как теряю равновесие, как ноги уезжают из-под меня. Испуганный вскрик — не знаю, мой или чей-то ещё — сорвался с губ. Я увидела мелькающий потолок, а затем — резкий, болезненный удар локтем и затылком о гладкий, отполированный паркет.
В глазах потемнело от боли и унижения. Зал на секунду замер в тишине, а потом взорвался смешками и возгласами.
— Ой, блин, Серёга!
— Жёстко приземлилась!
Я лежала, чувствуя, как жгучая волна стыда заливает всё тело, пересиливая даже боль в голове. Сергей стоял надо мной с лицом, искажённым ужасом и виной.
— Кать, я... я не хотел! Ты как?
— Нормально. — грубо ответила я.
Ко мне сразу же подлетела Полина и оглянулась по сторонам, чтобы найти Ваню. Я попыталась подняться. И в этот момент чья-то сильная, уверенная рука обхватила меня под локоть, а другая легла на спину, помогая встать. Я узнала это прикосновение, даже не видя лица. Ваня.
Он поднял меня так легко, будто я ничего не весила, и поставил на ноги, не отпуская. Его лицо было каменным, глаза — тёмными и холодными, как лезвие. Он смотрел не на меня, а на Сергея.
— Ты что, тряпка? — начала кричать на него Полина. — Её же можно было серьёзно травмировать.
Сергей открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог вымолвить ни слова, только покраснел до корней волос.
Лидия Петровна уже подбежала к нам.
— Катя, ты в порядке? Нужен врач?
— Нет, нет, всё хорошо, — поспешно сказала я, ненавидя себя за эту слабость, за то, что стала центром всеобщего внимания и жалости.
Усадив меня, Ваня достал из своей спортивной сумки бутылку с холодной водой и аккуратно приложил её мне к затылку через тонкую ткань моей футболки.
— Держи так, — сказал он, и его пальцы на секунду коснулись моей руки, передавая не только инструкцию, но и тёплую, сдерживаемую тревогу.
Боль потихоньку отступала, сменяясь странным, щемящим спокойствием. Полина шептала мне что-то обидное про Сергея, но я её почти не слышала.
Ваня прождал ещё три невыносимых секунды. Медленно подошел к Сереже. Потом его голос, низкий и абсолютно ровный, без единого повышения тона, разрезал тишину:
— Больше. Никогда. Не трогай её.
Полина суетилась рядом, пытаясь приложить к моему затылку что-то холодное, но её руки дрожали от невысказанной ярости.
— Я ему всё лицо разобью, идиоту бестолковому, — шипела она, глядя исподлобья на Сергея, который стоял понуро в стороне под недовольным взглядом Лидии Петровны.
Я почти не слышала её. Всё моё внимание было приковано к Ване. Он вернулся к своей паре. Музыка снова заиграла, и репетиция продолжилась, но теперь в воздухе висело неловкое, натянутое молчание. Ваня танцевал с Машей с прежней, почти механической точностью. Его лицо было пустым, взгляд направлен куда-то поверх её головы. Но я видела. Видела, как его плечи оставались неестественно прямыми, как будто всё тело было сжатой пружиной. Видела, как его взгляд, холодный и острый, как скальпель, раз в несколько тактов на долю секунды скользил в мою сторону, проверяя, всё ли в порядке. Он не подходил. Не спрашивал. Но его внимание было таким плотным, таким физически ощутимым, что мне казалось, будто он всё ещё держит меня за руку.
Через пятнадцать минут репетиция закончилась. Все стали расходиться. Я знала, что Полина будет ждать меня у крыльца. Я посидела ещё немного, давая время всем разойтись, а затем поднялась и вышла в коридор. Он был пуст, только в дальнем конце, у окна, прислонившись к стене, стоял Ваня. Он ждал.
— Затылок болит?
— Немного. Уже прошло.
— Покажи.
Он не ждал разрешения. Его пальцы, тёплые и осторожные, раздвинули мои волосы у затылка. Его прикосновение было таким нежным после всей сегодняшней жестокости, что у меня перехватило дыхание.
— Шишка, — констатировал он. — Будет синяк. Тошнит?
— Нет.
— Голова не кружится?
— Нет, Вань, всё в порядке, — сказала я, и моя рука сама потянулась к его, всё ещё замершей у моего затылка. Я прикрыла её своей ладонью.
Он вздохнул, и всё напряжение, которое он носил в себе последний час,казалось, вышло с этим выдохом. Его плечи опустились.
— Иди, тебя уже ждут. — напомнил он.
Я оглянулась по сторонам и, никого не заметив, быстро поцеловала его в щеку. Отстранившись я улыбнулась и ушла к подруге.
Полина кипела всю дорогу домой. Её злость была не шумной истерикой, а холодной, методичной яростью, которая пугала своей обдуманностью.
— Представляешь, этот болван, — шипела она, не повышая голоса, но каждое слово было отточенным, как лезвие. — У него координация, как у морской свинки в космосе. И вместо того чтобы отказаться или хотя бы потренироваться на манекене, он полез тебя ловить. Терять равновесие — это одно. Но дёрнуть так, что ты летишь на полную растяжку... Это уже не неуклюжесть, Кать. Это преступная халатность. Ты могла и шею сломать.
Она говорила без остановки, анализируя каждый неудачный шаг Сергея, каждый его неверный расчёт. Её злость была направлена не только на него, но и на систему, которая поставила нас в пары по росту, игнорируя всё остальное.
— И этот его виноватый щенячий взгляд, — продолжала она, и в её голосе зазвучало презрение. — «Я не хотел». Да кто бы сомневался! Хотел бы — вообще бы убил. Меня бесит эта инфантильная беспомощность. Ни извиниться толком, ни помочь подняться — стоит, чуть не плачет. Тряпка.
Она обняла меня осторожно, чтобы не задеть затылок, и ушла, оставив меня на пороге подъезда. Я поднялась домой, следуя её инструкциям. Лёжа потом в постели, я думала не о Сергее и даже не о своей шишке. Я думала о Ваниных пальцах в своих волосах, о его голосе, сдавленном от бессильной ярости, и о той молниеносной вспышке в его глазах, когда я его поцеловала. И злость Полины, такая жаркая и защищающая, казалось, окружила все эти воспоминания надёжным барьером.