Досан 95х Год

3глава
Кайсер Касым

В полумраке комнаты последние строки суры Аль-Азхаб эхом отзывались в тишине:

إِنَّا عَرَضْنَا الْأَمَانَةَ عَلَى السَّمَاوَاتِ وَالْأَرْضِ وَالْجِبَالِ فَأَبَيْنَ أَن يَحْمِلْنَهَا وَأَشْفَقْنَ مِنْهَا وَحَمَلَهَا الْإِنسَانُ إِنَّهُ كَانَ ظَلُومًا جَهُولًا لِيُعَذِّبَ اللَّهُ الْمُنَافِقِينَ وَالْمُنَافِقَاتِ وَالْمُشْرِكِينَ وَالْمُشْرِكَاتِ وَيَتُوبَ اللَّهُ عَلَى الْمُؤْمِنِينَ وَالْمُؤْمِنَاتِ وَكَانَ اللَّهُ غَفُورًا رَّحِيمًا.

Закончив читать, я почувствовал легкое прикосновение к лицу. Подняв голову, я моргнул, ослепленный первым лучом рассвета. Невероятно… Когда я открыл Коран, ночь была непроглядной, а теперь солнце уже окрашивало горизонт. В такие моменты я ощущал особую связь, будто сам Всевышний приветствовал меня.

Закрыв книгу, я прижал ее к губам, словно прощаясь до следующей ночи.

В приюте было тихо. Слишком тихо. Обычно по утрам где-то гремит посуда, кто-то ругается в коридоре, а малышня уже носится с воплями, будто их подпалили. Но сейчас — ни звука. Только где-то далеко, этажом ниже, кашляет старый радиатор.

В библиотеке пахло пылью и старыми страницами. Сюда почти никто не заходил — только я, иногда Харуки, когда ему нужно было списать сочинение из какой-нибудь древней хрестоматии, и пара тихонь, прятавшихся здесь от местных хулиганов. Шкафы с книгами стояли вдоль стен как молчаливые стражи. На некоторых корешках даже не было названий — их стёрло время.

Я поднялся со старого продавленного кресла. Ноги затекли. Сколько я просидел? Четыре часа? Пять? Когда открываешь Коран, время теряет смысл. Особенно ночью, когда никто не отвлекает, никто не смотрит с жалостью или любопытством.

Аят из суры Аль-Азхаб всё ещё звучал в голове: «…и понёс её человек, ибо он — несправедлив и невежествен». Аманат. Доверие. Небо и земля отказались, а человек взял. Взял и теперь расплачивается. Каждый день. Каждой дракой. Каждым словом, которое не следовало говорить.

Я сунул Коран под мышку и вышел из библиотеки.

Коридор был пуст. Голые стены, крашенные когда-то в бледно-зелёный, давно облупились. На полу — линолеум, который помнил ещё тех детей, что давно уже выросли и, может быть, забыли этот запах дома, который никогда не станет родным.

Комната, которую мы делили втроём, находилась в конце коридора. Дверь приоткрыта. Я толкнул её плечом и вошёл.

Харуки лежал на своей кровати, подперев голову рукой, и листал какой-то потрёпанный комикс. Увидев меня, он поднял бровь, но ничего не сказал. Просто вернулся к чтению, перевернул страницу с таким видом, будто ничего не случилось.

А вот Кинан…

Кинан, в чёрной, потрёпанной футболке, спал на своей кровати, раскинувшись так, будто его сбросили с большой высоты. Одна нога свешивалась с кровати, одеяло сползло на пол, а рот был приоткрыт. Он видел десятый сон — и, судя по тому, как он бормотал что-то нечленораздельное, сон был не из приятных.

Но моё внимание привлёк синяк. На скуле. Фиолетово-жёлтое пятно расползлось по щеке, задевая скулу и почти достигая уха. Вчера он был ярче, свежее. Сегодня — уже примятый, как старый цветок, но всё ещё уродливый.

Меня передёрнуло. Я помнил каждую секунду вчерашней ссоры. Мы часто ссорились и дрались. Но никогда — вот так. Никогда — на глазах у всего приюта.

Эта ссора началась не в комнате — во дворе приюта. Я орал на него из-за его долгов, его дурацких связей, его драк с какими-то отморозками. Сказал, чтобы брался за голову и шёл на баскетбол, пока не поздно. А он улыбнулся. Этой своей кривой усмешкой, от которой у меня до сих пор руки сжимались. И сказал. Про баскетбол. Про то, что я зря надеюсь. Что меня никто никогда не заберёт. Что я навсегда здесь. Как и он.

Я не помнил точных слов — только как кровь ударила в голову, а кулак сжался сам.

Первый удар пришёлся в челюсть. Кинан не ожидал — рухнул, как подкошенный, ударился затылком об асфальт. Я думал, он встанет и ответит. Как всегда. Но он просто смотрел снизу вверх, вытирая разбитую губу.

И это взбесило меня ещё сильнее.

Я навалился сверху, схватил за шкирку, поднял и снова врезал — теперь в скулу. Потом ещё. И ещё. Я не считал. Я видел только его лицо и слышал, как вокруг кто-то свистит, орёт, кричит «Хватит!».

Где-то на периферии мелькнул Харуки — пытался влезть между нами, оттащить меня за плечо, но я скинул его руку, даже не заметив. В ушах стучало. В глазах потемнело.

Кинан уже не пытался защищаться. Он просто стоял на коленях, согнувшись, прижимая ладонь к лицу. Между пальцев сочилась кровь. Из носа. Из разбитой губы. Из рассечённой брови — я даже не помнил, когда успел туда попасть. Я видел только глаза Кинана. В них не было злости. Только тоскливая усмешка. Словно он ждал этого. Словно знал, что рано или поздно я ударю. И я ударил.

А потом распахнулась дверь приюта.

Директор вылетела на крыльцо с лицом, которое обещало ад. Её голос перекрыл весь двор. Она орала про бесовых детей, про то, что приют — не казарма, про псов безродных. Харуки попытался заступиться — она рявкнула на него так, что он отшатнулся. Из-за её криков во двор вышли все: воспитательницы, ещё пара ребят, охранник, пытавшийся её успокоить. Кинана отвели в медпункт.

Директор приказала нам с Харуки идти в комнату. Пригрозила, что если мы снова подерёмся, наказаны будут трое. Закончив, велела через час явиться в её кабинет, развернулась и ушла, громко хлопнув дверью.

— Он не злится, — тихо раздался голос Харуки, вырывая меня из мыслей. — Знаешь ведь.

— Знаю, — ответил я.

— Тогда чего стоишь?

Я молчал. Смотрел на синяк. На ровное дыхание Кинана. На его руку, которая всё ещё была сжата в кулак даже во сне — привычка, которая не проходила годами.

— Он вчера не ужинал, — обронил Харуки, не отрываясь от комикса.

Я повернулся к нему.

— Что?

— Кинан, — Харуки перевернул страницу. — Не ужинал. Сказал, что не хочет. Хотя я принёс ему добавку, и картофельное пюре с котлетой было нормальным. Ну, насколько это вообще возможно в этом заведении.

— Ты принёс ему… — я не закончил.

— Ага, — Харуки наконец оторвался от комикса и посмотрел на меня. Его глаза были спокойными, но в них читалось что-то тяжёлое. — Потому что кто-то должен. Ты вчера ушёл читать Коран. Я пошёл на кухню.

Я промолчал.

Харуки отложил комикс и сел на кровати, свесив ноги. На нём была старая футболка с каким-то японским мультяшным персонажем, который, кажется, уже выцвел до неузнаваемости.

— Слушай, Кайсер, — начал он. Но я заметил, как он потирает плечо — туда, куда я его оттолкнул вчера. — Я не лезу в ваши дела. Правда. Но…

Он замолчал, подбирая слова. Это было на него не похоже — Харуки всегда знал, что сказать, и всегда говорил это быстро, с прибаутками, с усмешкой. Но сейчас он мялся.

— Ты сам-то как? — спросил он наконец.

Я хотел ответить «нормально», как всегда. Но слово застряло в горле.

— Я ему врезал, — выдавил вместо этого.

— Я заметил, — кивнул Харуки, указывая на спящего Кинана. — Синяк знатный.

— Харуки…

— Ладно, ладно, — он поднял руки. — Не смешно. Я знаю.

Я подошёл к своей кровати — той, что стояла у окна. Коран я положил в тумбочку, сам сел рядом. Кровать скрипнула.

— Что он сказал? Вчера. Перед тем как… ну…

Харуки вздохнул. Он снова взял комикс, но не открыл. Просто держал в руках, перебирая пальцами потрёпанные страницы.

— Он сказал, что ты зря стараешься, — наконец признался Харуки. — Что из приюта нет выхода. Что баскетбол — это иллюзия. Что даже если ты выиграешь все матчи в мире, ты всё равно останешься… ну, ты понял.

— Сиротой. Безродным. Ничьим.

— Я не буду это повторять. Но, Кайсер… ты же знаешь, он не со зла. Он просто боится. Боится поверить, что у него может быть что-то хорошее. Потому что если поверить, а потом потерять… это больнее, чем если вообще не верить. Ты знаешь, он уже проходил через это.

— Я знаю, но это не значит, что он может так говорить. О нас. О тебе. О… о том, что мы никто.

Харуки снова лёг, подложив комикс под голову вместо подушки.

— Знаешь, что я думаю? — сказал он, глядя в потолок.

— Что?

— Мы — странная семья, — он усмехнулся. — Ты — с Кораном, я — с комиксами, Кинан — с дурацкой привычкой влезать в долги и драки. Но, чёрт возьми, это наша семья.

Я посмотрел на свои руки. Те самые, которыми вчера ударил Кинана.

— Ты сегодня в школе? — спросил Харуки.

— Да. Матч через неделю. Тренировки нельзя пропускать.

— Вот и я о том же, — Харуки закрыл глаза. — Разбуди меня через полчаса. И Кинана тоже разбуди. Пусть идёт с синяком. Если кто спросит, скажем, что он упал с лестницы.

— С лестницы?

— Ну, — Харуки приоткрыл один глаз, — это звучит правдоподобнее, чем «мой друг меня избил, потому что я сказал ему, что он никому не нужен». Правда?

Я не ответил. Харуки вздохнул и снова закрыл глаза.

— Мы справимся, Кайсер, как-нибудь. Может быть, не сегодня. Может быть, не завтра. Но мы справимся.

Я посмотрел на Корана, лежащего на подушке.

«…ибо он несправедлив и невежествен».

— ИншаАллах, — прошептал я.

Харуки вздохнул и перевернулся на другой бок.

— Дураки вы оба, — буркнул он. — Я тут вообще самый адекватный.

В комнате снова стало тихо. Только где-то вдалеке загудела труба. Я сидел и смотрел в окно, где солнце поднималось всё выше, заливая комнату серым утренним светом.

Я ещё несколько минут сидел на кровати, глядя в окно. Солнце поднималось, серый утренний свет постепенно сменялся бледно-жёлтым. Пора было собираться.

Я встал и потянулся. Тело ломило после ночи в продавленном кресле, но это была привычная боль. Такая же привычная, как запах приюта, как скрип половиц, как вечный холод в комнатах по утрам.

— Через полчаса, — напомнил я Харуки, хотя он уже, кажется, спал.

Он что-то промычал в ответ и зарылся лицом в подушку.

Я подошёл к стене, где стояли наши портфели. Только у одного лямка подвязана скотчем, у другого оторвана молния, а третий, просто старый и потрёпанный.

Кинан никогда не собирал портфель. Никогда. Каждое утро одно и то же: просыпается за пять минут до выхода, хватает первую попавшуюся тетрадь и бежит. А потом весь день ходит и просит то карандаш, то учебник, то листок. Я уже сбился со счёта, сколько раз учителя ругали его за забытые принадлежности.

Харуки — полная противоположность. Он собирает портфель за пять минут до выхода, но не потому, что ленится. У него какой-то свой ритуал. Он сначала всё разбрасывает, потом судорожно ищет нужную тетрадь, потом находит, потом снова теряет, а за две минуты каким-то чудом оказывается полностью готовым. Я уже перестал понимать, как это работает. Но каждый раз, глядя на его панику, я хотел или засмеяться, или удавиться.

Поэтому я собирал три портфеля. Каждое утро. Уже больше года. Просто вошло в привычку.

Я открыл свой портфель, проверил, всё ли на месте. Учебники, тетради, пенал. Потом взял портфель Харуки. Аккуратно сложил его комиксы в отдельный карман — он любил листать их на переменах, хотя учителя ругались. Нашёл в боковом кармане три засохшие шоколадки и выкинул в мусорку. Потом открыл портфель Кинана.

Внутри был бардак. Скомканные листы, старые квитанции, какие-то фантики. Учебник по алгебре, которого не хватало уже две недели, нашёлся между двумя рваными тетрадями. Я тяжело вздохнул, достал всё лишнее, сложил нужное. Линейку, карандаши, ластик — положил в пенал, который валялся на дне. Потом сунул туда пару чистых листов — на всякий случай.

Я уже застёгивал портфель Кинана, когда из-за стены донёсся детский голос:

— Это моё! Я первый взял!

— А я сказал, что это моё! Ты вчера обещал отдать!

— Врёшь! Ничего я не обещал!

Я замер. Потом услышал третий голос — потише, как будто сомневающийся:

— А давайте ничье не будет? Просто поделимся?

— ЗАТКНИСЬ!

Я усмехнулся. Младшие. Джейден, Калеб и Лиам, им уже по восемь-девять, но в приюте их все равно зовут «младшими» — они вечно носятся как угорелые и ссорятся из-за каждой игрушки.

— Я кому сказал! — снова заорал первый. — Отдай, или я скажу воспитательнице, что ты украл!

— А я скажу, что ты врёшь!

— А я никому не скажу, — вставил другой. — Давайте просто играть вместе?

— ТЫ ВООБЩЕ МОЛЧИ!

Я покачал головой и снова усмехнулся. Как же это было знакомо. Мы с Кинаном и Харуки когда-то тоже были такими. Только вместо игрушек у нас были драки, вместо примирения — молчание, и никто из нас никогда не говорил «давайте просто поделимся». Слишком гордые были. Слишком злые.

— Эй, дебилы, тихо там! — крикнул кто-то из коридора. — Люди спать хотят!

Голоса за стеной стихли. Потом послышался приглушённый шёпот, шорох, и снова тишина. Я поставил портфель Кинана к стене. Подошёл к кровати Харуки и легонько толкнул его в плечо.

— Подъём. Через десять минут выходим.

— Пять, — пробормотал Харуки, не открывая глаз. — Дай мне пять.

— Дал тебе пять. Вставай.

Он сел на кровати, свесив ноги. Посмотрел на меня мутными от сна глазами, потом на свой портфель, уже собранный и стоящий у двери.

— Ты опять собрал?

— Опять.

Харуки покачал головой, но ничего не сказал. Потом перевёл взгляд на Кинана.

— А его будить?

— Сейчас.

Я подошёл к кровати Кинана. Он всё так же лежал на животе, раскинув руки. Синяк на скуле в утреннем свете выглядел ещё уродливее — жёлто-фиолетовое пятно на бледной коже.

— Кинан, — позвал я тихо. — Вставай.

Он не шелохнулся.

— Кинан.

— М-м-м, — простонал он, не открывая глаз.

— Школа.

— Не пойду.

— Пойдёшь.

— Не-а.

Я вздохнул и легонько толкнул его в плечо.

— Вставай, говорю. Портфель уже собран.

Кинан приоткрыл один глаз. Посмотрел на меня. В его взгляде не было злости. Только усталость. Такая глубокая, будто он не спал всю ночь, хотя храпел как сурок.

— Ты собрал? — спросил он хрипло.

— А кто ещё?

Он помолчал. Потом медленно сел, потирая лицо ладонью. Дотронулся до синяка — и поморщился.

— Больно?

— Не очень, — соврал он.

— Пойдём. Опоздаем.

Кинан кивнул. Медленно встал, натянул джинсы, накинул ту же чёрную футболку и рубашку. Даже не посмотрел в мою сторону. И я не знал, что сказать. «Прости» застряло где-то в горле.

Харуки уже натянул кроссовки и стоял у двери.

— Ну что? — поинтересовался он с кривой улыбкой. — Идём навстречу знаниям?

— Идём, — кивнул я.

Мы вышли в коридор. Младшие уже носились туда-сюда, кто-то плакал, кто-то смеялся, пахло кашей и хлоркой. В конце коридора дети стояли с обиженными лицами и смотрели на разорванную пополам картонку — видимо, то самое сокровище, из-за которого разгорелся спор.

Харуки вдруг остановился, сунул комикс под мышку и, к моему удивлению, направился к ним.

— Эй, пацаны, — он присел на корточки, чтобы оказаться с ними на одном уровне. — Чего за шум, а драки нет?

Джейден, Калеб и Лиам уставились на него. Джейден всё ещё сжимал в руках половинку картонки, Калеб свою половину спрятал за спину, а Лиам смотрел на Харуки с надеждой, будто тот сейчас решит все их проблемы.

— Чего не поделили, бойцы?

— Это моё! — Джейден сжал свою половинку. — Он украл!

— Не украл, а взял! — огрызнулся Калеб. — Мы менялись!

— Ага, а потом ты передумал.

— Передумать имею право!

Лиам вздохнул:

— Я предлагал поделиться…

— Ты вообще молчи! — рявкнули оба.

Харуки усмехнулся.

— Слушайте, парни. Есть три варианта. Первый: вы продолжаете орать, картонка остаётся мёртвой, и вы оба в пролёте. Второй: я забираю её себе и рисую на ней смайлик. Третий…

Он взял обе половинки, соединил и протянул обратно.

— Вы миритесь и пользуетесь вместе. Что выбираете?

Джейден и Калеб переглянулись.

— Да нафиг она нужна, — буркнул Джейден. — Она уже порванная.

— И неинтересная, — добавил Калеб.

Харуки развёл руками:

— Ну, ваше дело.

Он повернулся к Лиаму, который стоял чуть в стороне и грустно смотрел на картонку.

— Эй, парень, — Харуки протянул ему картонку. — Ты единственный, кто пытался их помирить. Держи. Заслужил.

Лиам улыбнулся и взял картонку, прижимая её к груди, будто сокровище.

— Спасибо, — прошептал он.

Харуки потрепал его по голове и встал.

— А вы, оба, — обратился он Джейдену и Калебу, — учитесь мириться. Иначе так и останетесь с носом. В прямом смысле.

— Зря вы, — хмыкнул я, проходя мимо. — Картонку всегда можно склеить.

Харуки достал комикс, и мы вышли на улицу.

***

По дороге в школу мы зашли в магазин. Харуки сразу устремился в отдел с сэндвичами, а Кинан — на поиски газировки.

Хоть я и жил в приюте, но деньги у меня водились. По выходным и в свободное время я работал грузчиком — разгружал фуры по ночам, иногда подрабатывал в магазинах, пару раз даже в кафе довелось помочь. Руки после таких смен гудели, но я привык. В приюте раз в месяц выдавали карманные расходы — смешные деньги, которых едва хватало одному подростку на базовые нужды, не говоря уже о том, чтобы угостить друзей. Но сегодня я решил, что им не придется платить.

Я взял пару булочек с шоколадом — они лежали у кассы, и запах свежей выпечки ударил в нос. Харуки всё ещё мучительно выбирал между сэндвичем с индейкой и каким-то вегетарианским, который выглядел так, будто его собрали из того, что забыли выбросить. Кинан уже зажал под мышкой свою любимую газировку — Dr Pepper, конечно, другого он не признает — и прислонился к стеллажу с чипсами, наблюдая за Харуки с ленивой усмешкой.

Я взглянул на часы. Циферблат неприветливо мигнул: мы опаздывали. В запасе было минут сорок — чтобы дойти до школы и запихнуть в себя хоть что-то перед математикой. Иначе мисс Уайт своими формулами добьёт окончательно.

— Он там ещё долго копаться будет? Мы вообще-то опаздываем, — вздохнул я.

Кинан протянул мне банку газировки. Я молча взял. Он подошёл к Харуки, они что-то коротко обсудили — и Харуки наконец решительно схватил сэндвич с индейкой.

— Ну, вы закончили? — спросил я, оглядывая их покупки. — Выбрали, что хотели?

Харуки бросил взгляд на мои булочки и газировку. Я видел, как он быстро прикинул в уме общую сумму — его глаза пробежались по ценникам, сложили, выдали результат.

— Да, выбрали, Кайс, у тебя денег хватит? Если что, могу добавить.

Кинан тоже дёрнулся — я заметил, как он полез в карман джинсов. Но я перебил его раньше, чем он успел что-то достать.

— Не надо мне ничего добавлять, не волнуйтесь, денег точно хватит. Пойдёмте к кассе, а-то опоздаем.

Я подтолкнул их к кассе. Надо поторопиться, а то математика с мисс Уайт превратятся в пытку на голодный желудок. Рыжая девушка за прилавком сонно пробила наш товар. Я протянул деньги Харуки, а он передал их кассирше. Закинув еду в пакет, мы покинули магазин.

— Слушайте, а давайте пойдём через парк? — предложил Кинан, откручивая крышку газировки Dr Pepper с характерным «пш-ш-ш». — Там утром обычно никого не бывает, тишина и покой.

— Отличная идея! — воскликнул Харуки, потирая руки в предвкушении. — Пошли!

Я огляделся. Середина октября, в воздухе чувствовалась приятная прохлада, солнце спряталось за облаками, оставив лишь серую пелену неба. Вдыхая свежий воздух и глядя на пожелтевшие деревья, я про себя подумал: «МашаАллах, какая всё-таки хорошая погода»

Через пару минут мы уже шли через парк. Вокруг высились старые деревья — некоторые из них были такими толстыми, что два человека не смогли бы их обхватить. Листья медленно опадали, кружились в воздухе и ложились на землю разноцветным ковром: жёлтые, красные, оранжевые, ещё немного зелёных, которые никак не хотели сдаваться. Мы чокнулись банками — звонкий металлический звук разнёсся по пустой аллее — и сделали по глотку. Газировка обожгла горло приятной сладостью и шипением.

— Блин, сегодня же тест по математике! Вы готовились? — внезапно выпалил Кинан, отрываясь от банки с газировкой.

— Да, я готов, — уверенно ответил я. В голове промелькнули формулы и теоремы. Вроде бы всё было на месте.

Харуки хмыкнул, разглядывая этикетку на своём сэндвиче — на ней была какая-то инфографика про калории, которую он явно не читал.

— Конечно, ты готов. Ты же у нас отличник, — буркнул он с лёгкой завистью в голосе.

Я усмехнулся, слегка поддразнивая:

— Ну, не дуйся, глазированный творожок. Я помогу вам, если что.

Кинан расхохотался, а Харуки, надувшись ещё больше, выплюнул:

— Я не творожок, идиот тупой!

Кинан потянулся к его белым, как снег, волосам и легонько погладил.

— Ну, ну, почему не творожок? Ты же у нас белый, как сметана, — протянул он, пытаясь сохранить серьезный вид.

Харуки злобно оттолкнул его руку.

— А ты что, расист? И не трогай мои волосы! — огрызнулся он, поправляя чёлку, которая и так лежала идеально.

Я вздохнул. Глубоко, со всей тяжестью человека, который видел эту сцену уже раз триста.

— Ну, всё, перестаньте ссориться.

Кинан, делая очередной глоток газировки, выдал:

— Кто сказал, что мы с азиатом ссоримся? Мы просто выясняем, кто из нас белее!

Харуки взорвался, замахав руками и пытаясь достать до Кинана. Тот уклонялся, отвечая легкими подзатыльниками. Я стоял между ними, как между молотом и наковальней, и невольно получал случайные тычки локтями и пинки кроссовок.

— Да прекратите вы! — взмолился я, но они меня словно не слышали. Ворона на ветке каркнула — кажется, в знак поддержки.

Мое терпение лопнуло, когда в мое лицо попал кулак Харуки.

— Да вы оба прекратите сейчас же! Харуки, ты сейчас сэндвич уронишь! А ты, Кинан, газировку! Давайте хоть один чертов раз поедим нормально, как люди!

Они замерли. Харуки застыл с сэндвичем на полпути ко рту, Кинан — с банкой, из которой уже выплёскивалась пена. Мимо проехал мужчина на велосипеде в ярко-жёлтой куртке, бросил на нас странный взгляд, покачал головой и поехал дальше.

Повисла тишина. Только газировка капала с Кинановой руки на асфальт. Я выдохнул. Провёл ладонью по лицу.

— Кинан, ты биологию сделал? — спросил я без надежды.

Кинан моргнул, будто только что вернулся из другой реальности.

— Да ну, эту биологию… Не доделал. Вчера так спать хотелось!

— Я же тебе говорил насчёт биологии! Мистер Джонсон тебя убьёт!

— Говорил раз пятнадцать, — Кинан пожал плечами и отпил газировки. — Если честно, мне плевать! Пускай убивает, не впервой же.

Я задохнулся от возмущения.

— Кинан, что значит «плевать»?! Как ты выпускаться собираешься?!

Харуки, поглощая сэндвич, пробормотал с набитым ртом:

— Как же надоела эта школа… Всегда мечтал, чтобы она сгорела! Ну, в крайнем случае, чтобы ее снесло торнадо.

Я толкнул его локтем.

— Не говори так! А если она и вправду сгорит? Ближайших школ тут больше нет. Нам тогда в другую зону ездить, через весь город.

Кинан, подливая масла в огонь, добавил:

— Да и пусть этот приют с этой директрисой сгорит! Заодно. Комплексным пожаром.

Я покачал головой. Эти двое просто неисправимы. Пока Харуки и Кинан обсуждали то, как было бы хорошо, если бы школа сгорела и директриса вместе с ней, еда уже закончилась. Мы выбросили мусор в урну и направились в школу.

— Кинан, может, по дороге хоть конспект по биологии почитаешь? — предложил я, все еще надеясь на чудо.

— Да ладно, Кайс, что там читать? Этих амеб и инфузорий я наизусть знаю! — вновь отмахнулся Кинан.

Харуки засмеялся.

— Ага, а потом на контрольной перепутаешь амебу с инфузорией и получишь заслуженный кол! Я даже знаю, как мистер Джонсон скажет: «Мистер Рэвенскрофт, вы — гордость школы. Гордость, которая не знает, чем дышит».

Кинан злобно зыркнул на него.

— Заткнись, а то я тебе сейчас волосы выкрашу в зеленый цвет! У меня есть маркер. Несмываемый.

— Попробуй только! — съязвил Харуки, толкаясь с ним в плечо.— У меня аллергия на тупых! Я в анафилактический шок уйду!

И снова началась перепалка. Они пихались локтями, переругивались, и их голоса смешивались с шумом проезжающих машин и криками птиц. Я вздохнул и ускорил шаг, мысленно читая «Бисмилляхи-р-Рахмани-р-Рахим». Нужно успокоиться. Этот день обещал быть долгим.

***

Мы остановились у двухэтажного здания школы. Оно стояло перед нами, массивное, сложенное из красного кирпича, который местами выцвел и потрескался от времени. Высокие окна отражали серое октябрьское небо, и казалось, что внутри здания — такая же хмурая бесконечность. Перед входом, под сенью старых вязов, стояли лавочки — деревянные, с облупившейся краской. На них уже вовсю общались подростки: кто-то сидел, свесив ноги, кто-то стоял, облокотившись на спинку. Доносились обрывки разговоров, смех, крики.

Обычная американская государственная школа. Таких тысячи. Но для нас, воспитанников приюта, она была чем-то большим. Вратами в «нормальную» жизнь, где зубрёжка теорем смешивалась с драками на переменах, а учителя смотрели на тебя либо с жалостью, либо с подозрением.

Кинан, не отрывая взгляда от школы, лениво вытащил из пачки жвачку, закинул её в рот и с наигранной тоской протянул:

— Неужели мы опять здесь? Хотел бы я сейчас оказаться где-нибудь на берегу океана… с пальмами и коктейлем! Чтобы никто меня не трогал, и никакой математики.

Харуки, проигнорировав его нытьё, устремил взгляд на второй этаж, где виднелись окна ненавистного кабинета математики.

— Всегда можно свалить. Через чёрный ход. Или через окно, если повезёт. Кто нас поймает? Директор Харрис? Он даже не заметит.

Я закатил глаза, понимая, что сейчас начнётся.

— Шагайте, никаких прогулов! Вы и так на прошлой неделе отдохнули, — отрезал я, обгоняя их и направляясь к входу. — И, Харуки, поправь галстук! Ты выглядишь, так будто его жувала корова. А потом она его выплюнула, и кто-то наступил.

Проходя мимо группы парней в спортивной форме, которые шумно спорили из-за мяча, я заметил, что это были баскетболисты — местные звезды, всегда смотревшие на нас, приютских, свысока. Хотя мы трое тоже были в баскетбольной команде.

Мы втроём вошли в здание. Коридоры гудели, как растревоженный улей: девочки обсуждали последние сплетни, парни толкались, пытаясь доказать свою силу, а учителя пытались сохранить хоть какой-то порядок. Я про себя шепнул: «А'узу биЛляхи…», стараясь успокоиться от этого хаоса.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Кинан демонстративно зевнул.

— Кто-нибудь, пристрелите меня, пожалуйста! Математика… бр-р-р… хуже пытки, я считаю! Я лучше соглашусь на сто отжиманий, чем на один тест!

— Зато у тебя будет шанс проявить себя, — поддел его я. — Может, хоть одна формула осядет в твоей голове. Чудом. Божьим промыслом.

Кинан лишь отмахнулся, продолжая жевать жвачку с таким видом, будто она спасала его от неминуемой гибели.

— Кайсер, а ты уверен, что готов? — пробормотал Кинан, зажевывая жвачку. — Может, поделишься со мной ответами?

— Даже не надейся, учись сам. Или умри в пытке.

— Да ладно тебе, Кайс, — вмешался Харуки, толкая меня в плечо. — Ты же знаешь, без тебя мы пропадем.

Я вздохнул. Эти двое — моя головная боль.

Войдя в класс математики, мы увидели привычную картину: ученики сидели за партами, разбившись на небольшие группы, и оживлённо беседовали. Кто-то пытался в спешке повторить формулы, кто-то просто дурачился, бросаясь бумажками — белые самолётики летали через весь класс.

Мы заняли свои места. Моя парта стояла у окна — я любил смотреть на улицу между задачами. Я сразу же достал учебник и углубился в конспекты, пробегая глазами по формулам, которые учил вчера ночью. Харуки уставился в окно, будто там было что-то интереснее, чем квадратные уравнения — на ветке сидел голубь, и Харуки, кажется, всерьёз обсуждал с ним смысл жизни. А Кинан… Кинан надувал пузыри из жвачки, стараясь не думать о надвигающейся катастрофе.

Напряжение в классе ощутимо росло, ожидание чувствовалось почти физически. Вскоре в класс вошла мисс Уайт, учительница по алгебре. Она была высокой, строгой женщиной с острым взглядом, от которого никто не мог укрыться. Класс мгновенно затих под ее взглядом. Казалось, даже воздух перестал циркулировать.

— Доброе утро, класс, — поприветствовала она своим обычным строгим тоном. — Сегодня у нас контрольная работа по пройденному материалу. Прошу всех приготовиться.

Мисс Уайт подняла голову и окинула класс взглядом.

— И никаких разговоров, — добавила она. — Никаких записок. Никаких телефонов. Только вы и ваши знания.

— Или их отсутствие, — шепнул Харуки так тихо, что только я услышал.

Кинан застонал, Харуки вздохнул, а я лишь сильнее сжал в руках ручку. Урок начинался.