Глава 1 «Кулон»
1глава
Кайсер Касым.
Я лежу на последней парте, укрывшись с головой в капюшон серой толстовки и смотрю в окно. Надо мной гудит старый вентилятор под потолком. Лопасти крутятся лениво, со свистом.
Солнце бьет прямо в окно, нагревая моё плечо. Томми, сидит впереди, из наушников у него долбит приглушённый бас — такой, что у меня от вибрации отдаётся в парту. Провод от плеера белым червяком тянется к карману его джинсов.
На подоконнике, за чахлым цветком в горшке, лежит чья-то пачка сигарет. «Marlboro». Припрятана между горшком и стеклом, о ней знают все, кроме учителя. За окном на карнизе дерутся воробьи. Они орут так, будто решают судьбу мира, деля засохшую корку хлеба, которую кто-то выбросил из столовой. Мысленно отмечаю время до следующего намаза¹. До зухра примерно час.
Слева, на последних рядах, трое парней. Баскетболисты. Кидаются старым, потертым баскетбольным мячом. Один, здоровый по кличке Хоук, ловит его одной рукой, что-то оживлённо рассказывая другому.
По центру класса, за партами, красятся девушки. Одна поправляет чёлку, другая рисует стрелки. В проходе, визжа, носятся парни, вырывая друг у друга пачку чипсов.
— Отдай!
— Сам купи!
— Я куплю, когда ты вернёшь мои кассеты!
Чипсы летят на пол, хрустят под кроссовками.
Вдруг дверь распахивается с такой силой, будто ее выбили ногой. Ручка с хрустом врезается в стену. Доска с расписанием, которая висела сбоку, с жалким стуком падает на пол, кнопки с противным звоном разлетаются во все стороны.
В класс врывается толпа. Человек пять-шесть. Я считаю автоматически — пять. Нет, шесть. Седьмой заходит последним, останавливается в дверях, перекрывая выход.
Форма темно-синие куртки с эмблемой, которую я узнаю. Соседняя школа. Та самая, с которой у наших вечные разборки за баскетбольную площадку в парке.
В руках у них биты. У всех. Не самодельные обрезки труб, не арматура — нормальные, бейсбольные. У одного рукоятка обмотана черной изолентой, плотно, виток к витку, как будто он готовился не к драке, а к важному хирургическому вмешательству. Аккуратно так, с чувством. Мне почти смешно.
Лица… обычные. Злые, самоуверенные, туповатые. Такие же, как те, кто отбирал у нас в приюте вещи. Только эти старше, и их больше.
Мяч застывает в воздухе. Хоук ловит его, но уже не кидает. Девушки с помадой в руках замирают, как статуи. Парень у окна давится колой, закашлялся так, что покраснел, и струйка коричневой жидкости потекла по подбородку. Весь класс смотрит в их сторону.
Главарь с цепью на шее и короткой стрижкой — оглядывает класс. Взгляд скользит по лицам, словно он кого-то ищет.
— Где Кинан Рэвенскрофт? — рявкает он.
Томми, парень, сидевший впереди меня, знакомый Кинана, машинально крестится, будто отгоняя нечистую силу. Я качаю головой. Томми ловит мой взгляд и на мгновение замирает, удивленный моим спокойствием. Подумаешь, биты. У нас в приюте и пострашнее вещи случались.
Главарь, не дождавшись ответа, с размаху бьет битой по парте. Девушки громко визжат. Одна из них, та, что рисовала стрелки, роняет зеркальце, и оно со звоном разбивается.
Главарь выпрямляется. Поправляет цепь на шее, которая съехала от резкого движения. Оглядывает класс с такой уверенностью, будто только что подписал чей-то приговор.
— Я повторять не люблю, — процедил он сквозь зубы. — Где этот псих?!
Парни с битами обходят класс. Теперь они двигаются не толпой, а рассредотачиваются, занимая позиции. Один встает у двери, блокируя выход. Двое проходят вдоль окон, поглядывая на тех, кто мог бы попытаться прыгнуть. Остальные рассыпаются по проходам, заглядывая под парты, в углы, за шкафы. Ищут. Проверяют. Каждую парту, каждого, кто сидит, сжавшись.
Главарь идет по проходу. Прямо по центральному, медленно, с расстановкой. Цепь на его шее покачивается в такт шагам — глухой ритм, похожий на маятник. Кроссовки скрипят по линолеуму, и этот звук въедается в мозг. Скрип. Пауза. Скрип. Пауза.
Я всё так же лежу в капюшоне, разглядывая муху. Интересно, понимает ли она, что находится в пяти сантиметрах от стекла, отделяющего её от свободы, но упорно ползёт вбок?
Неожиданно кто-то пинает ножку моей парты. Парта жалобно скрипит, царапая пол.
— Эй.
Второй раз. Сильнее. Парта двигается, ножки визжат по линолеуму.
— Ты.
Медленно поворачиваю к нему голову. Из-под капюшона видно только нижнюю часть лица. Глаза в тени, куда не доставал солнечный луч, пробивающийся сквозь окна. Он не видит моего взгляда. Это бесит людей. Всегда бесит. Когда их не замечают. Когда их не боятся. Тем более таких, как он.
— Где Кинан?
В классе воцаряется тишина. Слышно только, как капает из бутылки с колой, которую разбили при обыске. И мне плевать, где этот псих Кинан находится. Может, как всегда, на разборках, может, в баскетбольном зале, может, сбежал в Канаду. Как найду — прибью сволочь.
Главарь щурится. Он наклоняется ниже, пытаясь заглянуть мне под капюшон.
— Ты чё, глухой? Я спросил — где этот псих?
— Не знаю.
— Ты ведь из того же приюта.
Я молчу.
— Значит, ты его знаешь. Где он?
— Я уже ответил, — говорю я. — Ты глухой?
В классе кто-то ахает. Сдавленно так, со всхлипом. Главарь усмехается. Усмешка переходит в смех. Он оборачивается к своим.
— Слышь, пацаны? Он смелый, — усмехается он, кивая на меня. — Не боится.
— Нет. — Я медленно, не спеша, выпрямляюсь капюшон резко сползает с головы, падая на плечи и открывая мое лицо. Солнечный луч, пробившись сквозь окно, бьет прямо в глаза, заставляя меня зажмуриться. — Просто ты не страшный.
Смех обрывается. Он наклоняет голову, изучая меня, словно непонятный артефакт. Его взгляд скользит по моему лицу, обдумывая, стоит ли ему убить меня за эту дерзость. В классе повисает тягучая тишина. Один из его парней, тот, с битой, обмотанной изолентой, выходит вперед. Смотрит прямо на меня.
— Можем начать с него, — предлагает он главарю. — Какой-то он слишком наглый.
Второй, стоящий чуть позади, добавляет лениво, зевая:
— Да какая разница. Они все одинаковые — приютские крысы.
И вот тут внутри что-то щелкает.
Не резко. Не как выключатель. Скорее как старая зажигалка у меня в кармане: колесико провернулось, высекло искру, и в груди зажглось маленькое, ровное пламя.
«Приютские крысы».
Я слышал это слово тысячу раз. В магазине, когда заходил вместе с Кинаном и Харуки продавщица следила за нами глазами, будто мы ворами родились. На улице, когда проходили мимо компаний и кто-то бросал вслед оскорбления про родителей которых мы никогда не знали. В школе, когда учительница биологии искала, кто разбил колбу, и первым делом смотрела на нас.
Крысы.
Мы – те, у кого нет родных, что придут и поддержат на школьном матче. Те, у кого нет денег на горячий обед. Те, у кого нет ничего, кроме друг друга.
И поэтому мы — крысы.
Пламя в груди разгорается. Не жаркое — нет. Холодное. Такое, от которого руки становятся ватными, а мысли — кристально чистыми.
У меня в кармане зажигалка Zippo. Если её разбить и чиркнуть — вспыхнет. Я представляю на секунду, как моя рука изгибается, как я поджигаю его биту, как пламя пожирает изоленту, как он смотрит с ужасом.
Но нельзя. Аллах не велит портить чужое имущество. Даже если это имущество хочет сломать тебя.
Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как лёгкие наполняются воздухом. Медленно поднимаюсь, чувствуя, как каждый мускул напрягается. Резко пинаю стул ногой. Стул с грохотом отскакивает, врезается в стену. Несколько учеников вздрогнули, кто-то тихо охнул. Я засовываю руки в карманы джинсов, чувствуя под пальцами гладкость металла зажигалки. Смотрю на главаря.
— Ты ищешь Кинана?
Он снова смотрит на меня, но на этот раз в его глазах было нечто иное — удивление смешанное с любопытством. На моих губах появилась усмешка и я продолжаю.
— Попробуй сначала разобраться со мной.
В классе на минуту становится так тихо, что я слышу, как скрипит изолента на бите, когда пальцы парня сжимают рукоятку сильнее. Слышу, как кто-то на задних партах задерживает дыхание и не выдыхает. Слышу, как за окном ветер шевелит листву, равнодушный к тому, что происходит здесь.
А потом — смех.
Один из его парней издает нервный смешок. Он смеется, но глаза у него не смеются. Они бегают, перескакивая с меня на главаря, с главаря на своих, ища подтверждение, что смеяться уместно.
— Слышь, герой, ты один.
Я пожимаю плечами.
— Вы тоже не очень впечатляете.
— Нас шестеро.
— Да, — я, не свожу с него глаз, оценивая каждого из них, смотря на их напряжённые плечи, нервно переминающиеся с ноги на ногу. — Я умею считать.
Главарь хмурится, его брови сходятся на переносице, обещая неприятности.
— Тебе смешно?
— Допустим.
Я смотрю на них и вижу не шестерых врагов. Я вижу шесть ошибок, которые они сейчас сделают.
Ошибка номер один.
Вот этот, с битой, обмотанной изолентой — стоит слишком близко. Слишком. Я чувствую запах изоленты — резиновый, липкий — и вижу, как его пальцы нервно перебирают рукоятку. Бита у него на правом плече. Значит, замах будет широким. Слева он открыт, как распахнутая дверь. Если шагнуть туда, в его слепую зону, он даже не поймет, что произошло.
Ошибка номер два.
Второй. Тот, что зевал. Ленивый. Руки до сих пор в карманах куртки — я вижу, как ткань натянута на локтях. Он вообще не готов. Не то что к драке — к тому, что драка может начаться прямо сейчас. Его плечи опущены, голова чуть набок, как у человека, который пришел на спектакль и ждет, когда начнется представление. Он не понимает, что представление — это он.
Ошибка номер три.
Третий, тот, что позади главаря. Переминается с ноги на ногу. Левая, правая, левая. Как маятник. Неуверенный. Я вижу это по тому, как он держит биту — не как оружие, а как опору. Для него бита — не способ атаковать, а способ чувствовать себя в безопасности. Такие бегут первыми, когда что-то идет не по плану.
Ошибка номер четыре, пять, шесть, семь.
Остальные сгрудились в дверях. Три человека — нет, четыре — стоят в проходе, толкаясь локтями, мешая друг другу. Биты у них на плечах, на весу, кто-то держит обеими руками, кто-то одной. Они смотрят не на меня — на главаря. Ждут команды. А пока ждут — они бесполезны. В дверях тесно, они не могут развернуться, не могут замахнуться, не могут даже сделать шаг без того, чтобы не столкнуться друг с другом.
Они сами загнали себя в ловушку. Своей уверенностью. Своим количеством. Тем, что привыкли нападать толпой, а не думать.
Я делаю глубокий вдох. Чувствую, как воздух проходит через нос, наполняет легкие, растекается по крови. Холодное пламя в груди становится ровнее, спокойнее.
Тренер говорил: «В уличной драке побеждает не тот, кто сильнее. Тот, кто быстрее считает».
Главарь делает шаг ко мне. Я смотрю ему прямо в глаза. В них нет ничего, кроме тупой уверенности, что их шестеро, а я один. Он поднимает биту, целясь мне в плечо — видимо, хочет не убить, а покалечить, чтобы я заговорил.
Плохое решение.
Он замахивается. Широко, с разворота, вкладывая всю злость.
Я даже не двигаюсь с места. Быстро приседаю чуть вниз, уходя с линии атаки, и делаю полшага вперед — внутрь его замаха. Бита со свистом рассекает воздух в сантиметре от моего затылка. В тот же момент моя правая нога подсекает его опорную.
Это называется подсечка. Тренер заставлял повторять этот прием тысячу раз, пока я не начал делать его во сне.
Главарь теряет равновесие и летит на пол. Его собственная инерция делает всю работу за меня. Он грохается плашмя, бита вылетает из рук и катится под парты.
— Чего встали?! — орет он с пола. — Валите его!
Первый, с битой в изоленте, замахивается. Но он напуган — я вижу это по глазам. Замах слишком высокий, он целится в голову. Это запрещенный прием в любом единоборстве, но на улице плевать на правила.
Я ныряю под его руку. Бита врезается в парту позади меня — глухой удар, треск дерева. А я уже захватил его запястье левой рукой, а правую кладу ему на локоть.
Рычаг локтя.
Тренер говорил: «Если взял руку — не тяни. Рви».
Я дергаю резко, вниз, используя его же инерцию. Сустав выходит из чашки с противным хрустом, который слышно даже сквозь крики. Парень орет и роняет биту. Я отпускаю его, и он валится на колени, прижимая сломанную руку к груди.
В классе ад. Девушки визжат, парни шарахаются по углам, парты летят в стороны. Ленивый, тот что зевал, наконец вытаскивает руки из карманов, но поздно. Он делает шаг ко мне и получает лоу-кик² — прямой удар ногой в бедро.
Я бью не в полную силу, но этого хватает. Нога у него подгибается, он оседает на пол, хватаясь за ногу и матерясь сквозь зубы. Бедро мгновенно начнет неметь — завтра он не сможет ходить.
Трое остались.
Они наконец соображают, что семеро — не аргумент, если не умеешь драться.
Двое других, видимо, решив, что мне не справиться, ринулись вперед одновременно, размахивая битами. Я не стал уклоняться. Вместо этого, пригнувшись, прошел сквозь их атаку. Они промахнулись, их биты просвистели в сантиметрах от моей головы. Пока они пытались развернуться, я, пользуясь моментом, сделал короткий, но мощный удар ногой – уширо маваши-гери³. Голова одного из нападающих встретилась с моим ботинком, и он с глухим стуком рухнул на пол.
Я стоял, запыхавшийся, дышал тяжело, грудная клетка ходила ходуном, как кузнечный мех. Голова слегка кружилась — адреналин, напряжение, кровь, которая медленно сочилась из разбитой губы и смешивалась с потом на подбородке. В ушах звенело, но этот звон постепенно затихал, уступая место странной, тягучей тишине.
Неожиданно я слышу свист сзади себя. Инстинкты срабатывают быстрее мыслей.
Я оборачиваюсь и в последний момент ухожу в сторону. В ту же секунду мимо пролетела бита и с глухим стуком ударяется о доску, а затем со звоном летит на пол.
Пока я отвлекся на биту, в меня летит кулак.
Я вижу его краем глаза. Широкий замах, тяжелая рука, сжатая в кулак костяшками наружу. Плохая техника, но силы в нем много. Я не успеваю уклониться. Не успеваю даже пригнуться. Тело застыло в неудачном положении, ноги чуть шире плеч, корпус развернут, и этот кулак приходит ровно в ту секунду, когда я не могу ничего сделать.
Удар входит в скулу.
Не так сильно, как бьют на спаррингах, когда тренер заставляет нас отрабатывать удары в полный контакт, когда ты знаешь, что удар будет, и готовишься, напрягаешь мышцы, встречаешь его защитой. Этот удар — другой. Неожиданный, это больно по-другому.
Моя голова дергается в сторону, и мир на секунду распадается на куски — мутные, расплывчатые, лишенные резкости. Я чувствую, как внутренняя сторона щеки рассекается о зубы. Резкая, острая боль, а следом — тепло. Рот наполняется металлическим, вкусом.
Соперник не ждет.
Он чувствует, что я ослаб и резко хватает меня за кофту, пальцы вцепляются в ткань на груди, сминая её, комкая, тянет на себя. Я чувствую его дыхание.
Я, не выдержав, резко бью локтем вниз по руке, освобождаясь. Не теряя ни секунды, разворачиваюсь к нему спиной, я завершаю атаку встречным ударом локтя в лицо. Хрустнул нос, и он пошатнулся. Руки взлетают к лицу, но поздно. Колени подгибаются, и он оседает на пол
Я стою над ним. Грудь ходит ходуном. В ушах звенит, но сквозь звон я слышу чьи-то голоса. Смотрю на него. На кровь. На свои руки, которые дрожат мелкой дрожью.
Вдруг раздается крик Томми, донесшийся откуда-то из глубины класса:
—КАЙСЕР, БИТА ПОД ПАРТОЙ!
Я обернулся Хоук, не думая, пнул ее ногой. Бита заскользила по линолеуму, скрежеща пластиком, проехала мимо чьих-то ног и остановилась ровно перед мной.
Я нагнулся, даже не глядя вниз — рука сама нашла рукоятку. Пальцы сжались я выпрямился, перехватывая биту поудобнее.
Теперь у меня тоже была бита. И впервые за всё время — они останавливаются. Шестеро парней переглядываются их самодовольные улыбки исчезают. Седьмой. Я пропустил его — сосредоточился на тех, кто был в центре, а он всё это время стоял у выхода, прислонившись спиной к косяку, скрестив руки на груди. Бита у него висела на ремне. Он не участвовал. Он страховал. Следил, чтобы никто не сбежал. Чтобы никто не зашёл.
Один из них наконец выдернул свою биту из шкафчика, двое стояли с оружием, трое сжимали пустые руки. Они переглядывались, мялись, пытались отдышаться, кто-то останавливал кровь. Никто уже не хотел нападать первым. Теперь у меня было преимущество, и они это знали.
Они начали медленно пятиться к шкафчикам, их лица выражали недоумение и легкую панику. Я сделал шаг вперед, небрежно взмахнув битой. Они отступили еще на полшага. Когда я сделал еще один шаг, и замахнулся сильнее, они уже начали расходиться, пытаясь занять более выгодные позиции.
Я повел битой, чуть покачивая концом.
— Ну что? — усмехаюсь, проводя языком по губе — соленый вкус крови, разбитой в суете. — Теперь страшно?
Отвожу биту назад, готовясь ударить снова. Они пятятся, прижимаясь спинами к металлическим шкафчикам. Кто-то сглатывает. Кто-то оглядывается на дверь.
Я смотрю на биту в своих руках. На изоленту на рукоятке. На царапины на дереве — следы чьих-то драк, чьей-то злости, чьей-то трусости.
И тогда я разжимаю пальцы.
Бита со звоном падает на пол, отскакивает от линолеума и катится под ноги главаря.
В классе повисает тишина. Даже воробьев за окном не слышно. Шестеро парней смотрят на биту, потом на меня, потом снова на биту — не понимая. Глаза хлопают, рты приоткрыты. Они пытаются просчитать, что за игра у меня в голове. Мне не нужна их бита. Мне вообще ничего от них не нужно.
— Ты чего? — главарь хмурится, голос срывается на фальцет. — С ума сошел?
Я слегка наклоняю голову, глядя на биту под его ногами, потом медленно поднимаю взгляд ему в лицо. Уголок губ дергается в усмешке.
— Мне это не нужно, — отвечаю я спокойно, почти лениво. — У вас и так нет шансов. А с битой вы просто быстрее проиграете. Не хочу потом объяснять директору, почему я разнес полкласса вашим же оружием.
— Считай, что ты покойник! — выплёвывает главарь, хватая руками биту и стирая кровь с носа.
И тут я слышу знакомый голос со стороны двери, такой спокойный, словно он только что пришёл из магазина за углом:
— Не советую тебе этого делать, Кевин.
Харуки.
Стоит в проходе, прислонившись плечом к косяку. В руках — пакет с соком, из которого торчит яркая трубочка. Жуёт жвачку. Смотрит на пятерых оставшихся парней с битами, на меня, на шкаф с вмятиной, на парня, который корчится на полу. И, конечно, улыбается своей дурацкой, немного наглой ухмылкой, которая так раздражает.
Главарь смотрит на него. В его глазах — смесь ярости и гнева.
— Ты… — шипит он. — Да я тебя…
В этот момент с задних рядов раздаётся визгливый крик:
— Учитель идёт! Миссис Дэвис! По коридору!
Класс взрывается паникой. Все, кто прятался по углам, начинают суетиться, приглаживать волосы, делать вид, что они просто проходили мимо и никакого отношения к этой драке не имеют. Но главное — парни с битами.
Главарь резко оборачивается, бросает снисходительный взгляд на своих. Потом на меня, потом на дверь, где так невозмутимо стоит Харуки. Секундное замешательство, и он принимает решение.
— Сваливаем! — орёт он. — В окно! Живо!
Они бросаются к подоконнику. Тот, кто пятился, первый выбивает ногой створку — окно распахивается, впуская свежий воздух. Парни, матерясь и толкаясь, лезут наружу и прыгают вниз.
Второй этаж. Не смертельно, если приземлиться правильно. Слышно, как они глухо грохаются о землю, как поднимается новая волна ругани, как их шаги удаляются.
Харуки подходит ко мне.
— Неплохо, — кивает он, оценивающе оглядывая меня с головы до ног. Его взгляд задерживается на моей одежде, на лице, возможно, на следах борьбы, которые я ещё не успел осознать. — Но ты слишком добрый. Я бы парочке ещё добавил.
Я смотрю на него. На его всегдашнюю, немного нахальную, но сейчас почему-то не раздражающую улыбку. На его глаза, которые, кажется, видят больше, чем показывают. И чувствую, как холодное, окаменевшее пламя, которое ещё недавно горело в груди, наконец-то начинает медленно, но верно затухать, оставляя после себя лишь пепел усталости.
— Заткнись, — прошу я без злости.
Главарь, который задерживается последние секунды, чтобы бросить свой угрожающий взгляд, как прощальное проклятие, смотрит на меня.
— Мы ещё встретимся, крыса, — бросает он.
В этот самый момент дверь распахивается с таким резким щелчком, что, кажется, все остатки пыли в классе взлетают в воздух. На пороге стоит миссис Дэвис. Учительница литературы, высокая, с вечно собранными в тугой пучок стальными волосами, в строгом костюме. Её очки на тонкой цепочке, обычно придающие ей вид мудрой, повидавшей виды женщины, сейчас неприлично сползают на кончик носа, а на лице застыло такое выражение, словно она увидела призрак. Она смотрит на класс. На разгром. На главаря, не успевшего вылезти из окна. На меня и Харуки, стоящих посреди этого апокалипсиса.
Рот у неё открывается. Закрывается. Снова открывается.
— Что… что здесь произошло?! — её голос дрожит, как струна.
Кто-то из учеников, кажется Томми, начинает:
— Они ворвались с битами и…
— Молчать! — рявкает миссис Дэвис так, что стены дрожат. Она отводит класс уничтожающим взглядом.
— Вы… — она тычет пальцем в меня и Харуки. — Вы двое. И вы, — палец указывает на главаря. — В КАБИНЕТ ДИРЕКТОРА. В лучшем случае — detention⁴. В худшем — что-нибудь посерьёзнее. Немедленно.
Харуки, как всегда, невозмутим. Он вздыхает, словно ему только что назначили наказание вне очереди.
— А можно я сначала сок допью?
— НЕМЕДЛЕННО!
——————————————————
Намаз¹ — обязательная ежедневная молитва в исламе, совершаемая пять раз в день.
Лоу-кик² (low kick) - это удар ногой, направленный в нижнюю часть тела соперника, обычно в бедро или голень. Он часто используется в боевых искусствах, таких как кикбоксинг, муай-тай и ММА, чтобы ослабить противника, снизить его мобильность и вывести из равновесия.
Маваши-гери³. — это круговой удар ногой в голову, корпус или ноги, используемый в различных боевых искусствах, таких как карате и тхэквондо. Он наиболее известен как удар в японском карате.
Detention⁴ — это наказание в американской школе. Ученик остаётся после уроков (или иногда до школы) и сидит в классе под присмотром учителя. Нельзя разговаривать, сидишь и либо что-то учишь.