Пролог
Предательство редко звучит громко. Чаще всего — это просто щелчок предохранителя.
Море внизу дышало спокойно.
Оно ещё не знало, что сегодня получит нового мертвеца. Он стоял на коленях. Гравий впился в кожу сквозь тонкую ткань брюк, но Ясин уже почти не чувствовал этого. Тело горело ровным, тупым огнём — там, где били. Рёбра отзывались болью при каждом вдохе, а во рту стоял вкус крови, металлический, как ржавчина.
Руки были стянуты за спиной грубой верёвкой. Она не просто сковывала, она впивалась, въедалась в запястья при каждой попытке пошевелиться, превращая кожу в мокрое месиво.
Прядь волос, слипшаяся от крови, упала на лоб. Кровь всё ещё сочилась из рассечённой брови — тёплая, липкая, она ползла по переносице, срывалась вниз и разбивалась о камень, исчезая в чёрных трещинах скалы.
У самого виска зиял холодом ствол пистолета.
Внизу, футах в тридцати, дышало море. Оно не бушевало, оно ворочалось словно во сне. Тяжёлые волны накатывали на невидимые в темноте камни, вздыхали, шипели отступающей пеной и снова уходили в ночь, чтобы набраться сил для нового удара.
На небе сегодня не было ни облачка. Только огромная равнодушная луна и россыпь звёзд, похожих на алмазную крошку, рассыпанную по чёрному бархату.
Перед Ясином, на фоне звёздного неба, застыли пятеро теней. Они стояли молчаливые, напряжённые, и единственным движением были лишь развевающиеся подолы их пиджаков, подхваченные ветром, да играющие с галстуками порывы.
Они смотрели на него. Ясин смотрел на луну. «Хорошая ночь, чтобы умереть, — отстранённо подумал он. — Или чтобы выжить».
Первым не выдержал Энцо. Его высокая фигура, снабжённая хищным, нервным лицом, казалась перекошенной от злости даже в полумраке. Энцо сделал шаг вперёд, и его лакированные туфли отчётливо хрустнули по гравию. Он присел на корточки перед пленником, и резкий, дорогой, навязчивый запах его парфюма ударил в ноздри Ясине с утроенной силой.
— Ты долго будешь в космос смотреть? — голос резанул тишину, как ножом по стеклу.
Ясин медленно, словно выныривая из глубокого сна, перевёл взгляд с холодной луны. Взгляд его нашёл глаза напротив, и в них плескалась бездонная ненависть. Густая, чёрная, как застывшая нефть.
— Почему ты нас предал, Кайл? — прошипел он, схватил Ясина за подбородок, сдавил пальцами так, что побелела кожа. — Почему сбежал, как крыса? И где сто двадцать миллионов, которые ты украл, мразь?
Рико стоял чуть поодаль, у обрыва, опершись спиной о большой валун. Он чиркнул зажигалкой, прикуривая сигарету. Огонёк на секунду осветил его лицо — красивое, с правильными чертами, но какое-то мёртвое, безразличное, как у античной статуи.
— Энцо, ты ему челюсть сломаешь, — лениво бросил Рико, выпуская струю дыма в звёздное небо. — Тогда он точно ничего не скажет. Хотя... может, так оно и лучше? Дело принципа, так сказать.
Голос его звучал ровно, без эмоций, словно он обсуждал погоду. Ясин молчал. Он смотрел прямо в эти горящие бешенством глаза и молчал. Секунда. Две. Три. Он ждал, пока тишина начнёт давить на психику. Ждал, пока нервный тик дёрнет щёку говорившего.
Энцо задышал чаще. Глаза сузились.
И тогда Ясин устало, очень устало вздохнул. Так вздыхает человек, которому надоело объяснять очевидное идиотам. Он облизал разбитые губы и сказал.
— Это не моё имя.
— Что?! — пальцы на подбородке разжались сами собой.
— Меня зовут Ясин.
Энцо дёрнулся, будто наткнулся на оголённый провод. Он резко вскочил на ноги, едва не потеряв равновесие. Злость требовала выхода, и он пнул ближайший камень. Тот с противным стуком покатился к обрыву, на секунду завис на краю и рухнул вниз. Тишина длилась вечность, прежде чем оттуда донёсся далёкий, приглушённый всплеск.
— Да срать нам на твоё имя, понял?! — взорвался он. Голос эхом заметался между скал. — Кайл, Джейкоб, Ричард, Стивен, Кристофер, мать твою, Майкл! Срать! Ты был Кайлом, ты сдохнешь Кайлом! Ты понял? И никто, никогда не узнает, как там тебя называла твоя арабская шлюха!
Гравий под ногами Ясина скрипнул. Впервые за весь вечер он пошевелился сам. Не потому, что его толкнули, не потому, что пистолет ткнули в висок. Сам.
Медленно, превозмогая боль в разорванных связках, он поднял голову. Расправил плечи. Кровь свежей струйкой побежала по шее, затекая за воротник разорванной рубашки.
Он посмотрел Энцо прямо в глаза.
И в этом взгляде не было ни боли, ни страха, ни смирения.
Там горел огонь.
Тот самый пустынный огонь, который тлел в нём с детства. Огонь, который делал его опасным зверем даже среди зверей, который заставлял старших уважать, а ровесников — бояться. Огонь, который эти напыщенные идиоты в костюмах за тысячу баксов думали, что загасили ударами, побоями и кровью.
Они ошиблись. Самонадеянно и глупо ошиблись.
Ясин заставил себя забыть о боли. О верёвках, перетирающих запястья до кости, о крови, заливающей глаз, о холодном круге стали у виска. Обо всём.
Он прошипел. Тихо, но каждый звук, каждая согласная врезались в ночную тишину, как раскалённое тавро¹ в шкуру быка.
— Не смей... говорить... о моей жене.
Воздух между ними загустел.
— Пока я не убил тебя ублюдок.
Энцо замер. Пистолет в его руке дрогнул впервые за весь вечер.
Тишина над обрывом стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Рико у валуна хмыкнул. В его мёртвых глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.
— Ого, — сказал он, выпуская колечко дыма. — А он забавный. Энцо, ты слышал? Он тебя убить хочет. Стоя на коленях, с пистолетом у виска. Вот это характер.
Риан шагнул ближе. Высокий, с тонкими чертами лица и пронзительными серыми глазами, которые видели людей насквозь. Сейчас он улыбался, глядя на Ясина.
— Интересно, — тихо пробормотал Риан, поправляя безупречный узел галстука. — Очень интересно. Ты знаешь, Ясин, — он смаковал имя, словно пробовал дорогое вино, — я всегда говорил братьям: этот парень не просто бухгалтер. У него есть стержень. — Риан обошёл Ясина сбоку, разглядывая его, как диковинного зверя. — Жаль, что стержень сломался. Или нет? — Он остановился прямо перед пленником. — Ты сломался, Ясин? Или просто решил, что трава зеленее на той стороне?
Матео не выдержал напряжения. Самый крупный, широкоплечий, с тяжёлым подбородком и руками, которые знали толк не только в оружии, но и в том, как ломать кости голыми руками, нахмурился, пытаясь уловить суть разговора.
— Чего он хочет? — спросил Матео, обращаясь к Риану. Голос у него был низкий, с хрипотцой. — Денег не отдаёт. Угрожает. Может, просто сбросить его и дело с концом?
Он сказал это так буднично, словно предлагал выбросить мусор.
— Матео, не мешай, — бросил Риан, не глядя на него. — Здесь тонкая работа. Не для твоего лба.
Матео замолчал, но остался стоять на месте, его тяжелые кулаки нервно подрагивали. Энцо сглотнул, и злость в его глазах вспыхнула ярче прежнего, затуманивая страх. Он попытался вернуть себе контроль, вернуть себе власть.
— Ты угрожаешь мне? — выдохнул он, почти шёпотом. — Ты… на коленях?
Он сделал короткую паузу, чтобы откашляться, пытаясь взять себя в руки. Наконец, он криво усмехнулся, но эта усмешка была натянутой, как туго затянутая струна
— Ты… на коленях, — произнес Энцо, вновь ткнув пальцем в землю, словно чертя границу. — С верёвкой на руках. С пистолетом у виска. И ты ещё смеешь мне угрожать? — Он наклонился, приближая своё лицо почти вплотную к лицу Ясина. — Да кто ты такой, чтобы хоть слово мне сказать?
Ясин смотрел на него снизу вверх. И на губах его, разбитых в кровь, медленно, очень медленно начала проступать улыбка. Страшная, жуткая улыбка.
— Я тот, кто построил ваш бизнес с нуля, пока ты, Энцо, нюхал кокаин в клубах, — тихо напомнил он. — Я тот, чьи мозги и связи принесли вам эти сто двадцать миллионов. Я тот, кто вытаскивал ваши задницы из дерьма, когда вы тянули бизнес ко дну. Я тот, кого вы звали, когда у вас садилась батарейка в калькуляторе.
Взгляд скользнул к старшему, который молча стоял в стороне.
— А ты, Сальваторе, помнишь, кто придумал ту схему с фальшивыми тендерами на портовые контракты? Которая до сих пор приносит вам по миллионам в месяц, пока настоящие компании думают, что проиграли честную борьбу?
Потом к Рико.
— А ты, Рико, помнишь, как колумбийцы решили, что ты слаб, и попытались отжать твою долю в Бронксе? Они уже считали твои точки своими, купили полицию, подкупили твоих людей. А я через подставную фирму перекупил их главного логиста, предложив ему работу в Европе, новый паспорт, виллу в Испании и полный штат адвокатов, если что пойдёт не так. В обмен три их фуры с товаром ушли не на склад в Нью-Джерси, а прямо в участок DEA. Ну и шоу было тогда! Они до сих пор думают, что это ты их подставил, уважают тебя. Не трогают, боятся тебя до смерти. А ты просто пил виски и страдал. Я сделал тебя королём Бронкса, Рико. Скажи спасибо.
Затем — к Риану.
— А тебе, Риан, кто слил информацию о том, что на том складе в Бруклине — засада? Ты хотел там встретиться с поставщиками, а встретил бы только пули. Кто позвонил тебе за час и сказал: «Не езжай»? Я. Никто из вас даже не знал, что у меня там свой человек. И все вы слушали. Потому что я никогда не ошибался.
Ясин перевёл взгляд на Матео.
— А ты, Матео... — он сделал паузу, и впервые в его голосе мелькнуло что-то похожее на усталую усмешку. — Ты хоть знаешь, почему тебя до сих пор не посадили?
Матео нахмурился сильнее.
— Я никогда не оставлял следов.
— Именно, — кивнул Ясин. — Потому что я заметал их за тобой. Тот труп в Бронксе, который должен был всплыть через три дня, но не всплыл никогда? Я договорился с коронером. Тот свидетель, который видел твою машину у склада? Я купил ему билет в один конец до Эквадора. Ты думал, ты просто везучий, Матео? Нет. Ты был просто хорошо прикрыт. Мной.
Матео замер. Его массивные челюсти сжались так, что желваки заходили под кожей.
— Врёшь, — выдохнул он.
— Спроси у Сальваторе, — Ясин кивнул в сторону старшего. — Он знает. Он всегда знает, кто реально работает, а кто просто машет кулаками.
Матео перевёл тяжёлый взгляд на брата. Сальваторе молчал — и это молчание было красноречивее любых слов. Сальваторе даже не взглянул на Матео. Сделал шаг вперёд — и гравий под его ногами отзывался смертью.
— Красивая речь, — кивнул он — Я ценю умных людей. Поэтому я хочу спросить тебя в последний раз, как умный человек умного человека: где деньги, Ясин?
Энцо взорвался. Он схватил Ясина за воротник рваным, звериным движением, дёрнул вверх, заставив встать на подкашивающихся, неслушающихся ногах. Связки в коленях прострелила острая боль, но он даже не поморщился. Его потащили к обрыву — так резко, что колени Ясина проехали по острым камням, оставляя на граните тёмный, влажно блестящий след. Его подтолкнули к самому краю. Под подошвами крошились камни. Один сорвался вниз — и тишина проглотила его падение.
Пистолет снова упёрся в висок. Теперь сильнее. Больнее. До звона в зубах.
— Смотри вниз, ублюдок! — заорал он. — Видишь?! Это твоя могила! Сейчас я размозжу твою чёртову башку, и ты полетишь туда кормить рыб! Считай это моим подарком! Говори, сукин сын! Где деньги?! ГДЕ НАШИ ДЕНЬГИ?!
Ясин почувствовал запах металла. Почувствовал дыхание у своей щеки. Почувствовал, как кровь стекает к губам и солёный вкус смешивается с морским ветром.
— Ты правда думаешь, — тихо произнёс он, — что я оставил бы их там, где вы сможете найти?
Энцо сжал челюсть так, что на скулах выступили вены.
— Ты нам должен.
— Нет, — Ясин покачал головой, насколько это было возможно. — Это вы мне должны. Но я не жадный. Мне нужна была только одна вещь.
— Какая?! — поинтересовался Матео, стоявший чуть дальше всех, и поднял руку в тёмной перчатке.
— Покой. — Ясин усмехнулся. — Который вы мне сейчас и обеспечите. Спасибо.
Риан рассмеялся.
— Слышь, Энцо, а он тебя разводит. Прямо как идиота последнего. Ты ему башку прострелишь, и мы никогда не узнаем, где бабки. А он, сука, знает, что ты это понимаешь.
— Заткнись, Риан! — Энцо был в бешенстве. Он чувствовал, что теряет контроль. Что этот человек на коленях, с верёвками на руках, каким-то образом ведёт игру. — Я не идиот! Я...
— Тогда стреляй, — перебил его Ясин. — Что ты ждёшь? Благословения? Стреляй. И ищи деньги сам. В море. Ты хорошо плаваешь, Энцо?
Сальваторе медленно выдохнул. Несколько секунд он смотрел на Ясина, будто взвешивая что-то внутри себя.
— Он не скажет. Я знаю таких людей. Он уже решил умереть.
Энцо дёрнулся, будто ждал совсем другого ответа.
— Ты выбрал сторону, — выдохнул Сальваторе. — И теперь заплатишь. В последний раз спрашиваю: где деньги?
Медленно, очень медленно Ясин поднял голову.
Он смотрел не на того, кто держал пистолет. Не на остальных, застывших статуями в своих дорогих костюмах. Он смотрел выше.
На луну.
Огромный серебряный диск висел в небе, такой близкий, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. Звёзды обсыпали небосвод, как алмазная пыль, рассыпанная по чёрному бархату.
И в голове, освободившейся от страха, освободившейся от боли, вспыхнуло лицо.
Она улыбалась.
Нет, не так. Она смеялась. Запрокинув голову, подставляя лицо солнцу, и смеялась так звонко, что птицы замолкали, чтобы послушать. Её руки — тёплые, родные руки — держали маленького мальчика. Мальчик тянулся к нему, смешно морщил нос, что-то лепетал на своём детском языке.
И теперь он стоит здесь. На краю.
И если он умрёт, они останутся одни.
Она останется одна. Без защиты. Без денег. Без него.
Глаза защипало.
Нет. Не смей.
Он закусил губу до крови. Солёная влага смешалась с железом. Только не это. Только не слёзы. Они не увидят. Никто не увидит.
Он заставил себя дышать ровно. Грудная клетка ходила ходуном, рёбра молили о пощаде, но он дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Ветер солёный. Выдох. Запах крови. Вдох. И тишина. Внутри, глубоко внутри, где не было ни боли, ни верёвок, ни пистолета, он заговорил. Не вслух. Шёпотом души.
«О Аллах, Всемилостивый, Всемилосердный…»
Луна плыла в вышине.
«Ты видишь меня. Ты знаешь, что я сделал. Ты знаешь, зачем».
Волны внизу бились о скалы в ритме сердца.
«Я не прошу за себя. Я заслужил это. Каждую каплю крови. Каждую минуту боли. Но они…»
Перед глазами — её улыбка. Сын тянет ручки.
«Она не знает. Она ничего не знает. Она думает, я просто уехал на работу. Она ждёт. Каждую ночь зажигает свет в окне. Я знаю. Я чувствую».
Губы дрогнули. Он сжал их сильнее.
«А он… он ещё такой маленький. Он ещё не умеет говорить «папа» правильно. У него получается «апа». Он зовёт меня по ночам, а меня нет. Если я уйду сейчас, его «апа» навсегда останется просто звуком».
Ветер завыл сильнее, будто вторя его мыслям.
«О Аллах, Хранитель, Защитник… Умоляю Тебя. Умоляю всем, что у меня было, всем, чем я стал, всем, что во мне ещё осталось человеческого. Защити их. Оберегай их от зла. От людей, от нищеты, от отчаяния. Пошли им ангелов своих, чтобы вели их по правильной дороге. Чтобы она не плакала по ночам. Чтобы он вырос мужчиной — настоящим, не таким, как я, не таким, как эти… чтобы он был лучше. Чтобы он был чист.»
Грудную клетку сдавило. Больше не от ран. От чего-то другого, что сильнее любой боли.
«Прости меня. Прости за всё. Я люблю их. Я так сильно их люблю…»
Слеза всё-таки вырвалась.
Одна-единственная. Она проложила дорожку сквозь грязь и кровь на щеке, сверкнула в лунном свете чистым серебром и упала вниз, в чёрную бездну, к волнам.
Энцо не видел этого. Он был слишком занят своей яростью. Ухмылка тронула окровавленные губы Ясина.
— В твоём сне, — пробормотал он тихо. — Приснись мне сегодня. Я скажу тебе.
Энцо нахмурился. Ствол на секунду дрогнул.
— Что ты несёшь?!
— А пока... — Ясин прикрыл глаза. Вдохнул полной грудью солёный воздух. Последний вдох. Самый сладкий. — Пока я пойду к Тому, Кто ждал меня дольше, чем вы искали деньги.
— Ашхаду алля иляха илля-Ллах...
Голос его не дрожал. Он звучал ровно, как молитва в мечети, как шёпот воды о камни, как что-то древнее и незабываемое.
Энцо вдруг дёрнулся, будто его ударило током.
— Заткнись! — заорал он. — Заткнись, слышишь?!
— Что он бормочет? — спросил Матео, нахмурившись.
— По-арабски чешет, — ответил Рико, выпуская дым. — Я таких слышал. Они перед смертью всегда это бормочут.
— Ва ашхаду анна Мухаммадан абдуху ва расулюх²...
— Заткнись, сука!
Он нажал на курок. Выстрел грянул так внезапно, что чайки, спавшие на скалах, взорвались криком и заметались над морем. Белые тени в чёрном небе метались, кричали, не понимая, что случилось с их ночным покоем.
Эхо покатилось над водой, ударилось о дальние скалы, вернулось, затихло.
Тело дёрнулось и обмякло. Руки, стянутые за спиной, дёрнули плечи в последней судороге. Изо рта Ясина потекла кровь — тёмная, почти чёрная в лунном свете — брызнула на камни, потекла к обрыву тонкой извилистой струйкой, находя путь между каменными трещинами, как вода находит путь к морю.
Он дёрнулся ещё раз — уже агония, уже прощание — и, потеряв равновесие, упал прямо с высокого холма.
Тело перевернулось в воздухе. Мелькнула белая рубашка, тёмные волосы, разметавшиеся по ветру. На секунду показалось, что он летит — свободный, наконец свободный от верёвок, от боли, от них. А потом тьма приняла его.
Только море шумело внизу, принимая ещё одного мёртвого в свои холодные объятия. Волна на миг расступилась, приняла, сомкнулась. И зашипела пеной, переваривая добычу.
Они подошли к краю и посмотрели вниз. Пятеро мужчин в чёрных костюмах, пятеро теней на фоне звёздного неба. Матео смотрел вниз дольше остальных.
— Он не кричал, — прошептал Матео, ни к кому не обращаясь. — Обычно они кричат. А он нет.
— И что с того? — огрызнулся Энцо, всё ещё трясущимися руками убирая пистолет.
— Ничего, — Матео пожал могучими плечами. — Просто... таких я раньше не встречал.
— Найдите деньги, — холодно приказал Сальваторе. Голос его был ровен, как лезвие ножа.
— Может, они у него в башке были? — нервно хохотнул Энцо, пытаясь вернуть самообладание. — Вскрыть черепушку, поискать?
Никто не засмеялся.
— Если он их спрятал, мы их не найдём, — Рико затушил сигарету о камень и спрятал окурок в карман — привычка человека, который не оставляет следов. — Он был умным сукиным сыном.
— Был, — отрезал Сальваторе. — Теперь его нет. А деньги где-то есть. Ищите. Он не мог их унести в могилу.
Никто не заметил, как на камне у края обрыва осталась тонкая тёмная цепочка.
Маленькая, почти невесомая. С крошечным кулоном — полумесяцем и звездой, стёртыми до блеска прикосновением пальцев, которые больше никогда ни к чему не прикоснутся.
Почти незаметная в лунном свете.
Ветер качнул её — и утащил в трещину между камнями.
——————————————————
Тавро¹ — это специальный знак, которым выжигают на коже животных (обычно лошадей или крупного рогатого скота), чтобы обозначить принадлежность конкретному владельцу
Ва ашхаду анна Мухаммадан абдуху ва расулюх² — вторая часть шахады — это главная формула ислама, означающая: «Свидетельствую, что нет бога кроме Аллаха, и свидетельствую, что Мухаммад — посланник Аллаха». Это основа веры, с которой начинается путь в исламе.