Глава 19
Я смотрю на всех в этом зале в надежде, что я не увижу Аделину, но, к сожалению, я вижу ее.
Она прислонилась к стене, спрятав руки за спину. Свет от гирлянд падает на ее лицо мягкими переливами — розовый, зеленый, снова розовый. Ее глаза смотрят на других, будто она наблюдатель, а не участник этого шумного, пьяного хаоса.
Давай, Рома, возьми себя в руки. Но не в прямом смысле, долбоеб.
Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, прежде чем сделать несколько шагов вперед, ближе к Аделине. Кажется, мое сердце стучит так громко, что еще несколько ударов — и оно выскочит из груди, упадет на этот липкий пол и будет биться там отдельно от меня.
Она еще не заметила меня.
Но когда я подхожу ближе, я вижу, как к ней быстрее меня подходит Арагонский.
Я ахуел.
Он что-то ей говорит, наклоняется чуть ближе, будто уже уверен в победе, а затем протягивает руку. Аделина опускает глаза на нее и поднимает взгляд на него. Я вижу, как ее рука слегка шевельнулась, будучи прижатой к пояснице.
Сука.
Я ускоряю шаг. Почти влетаю в их личное пространство. Адди смотрит на меня. Я даже не могу прочитать по ее взгляду ее реакцию — ни удивления, ни раздражения, ни радости. Ничего. И это бесит меня больше всего.
Я сжимаю зубы. Аделина смотрит, не отрывая взгляда. Арагонский тоже смотрит уже с искренним интересом.
Собрав всю смелость в кулак, я протягиваю ей свою ладонь.
Так интересно выглядит со стороны. Мы оба стоим перед ней с протянутыми руками. Как два придурка на кастинге за ее внимание.
Аделина опускает взгляд сначала на мою ладонь, затем на ладонь Арагонского.
— Извини, — говорит Аделина, глядя в пол.
Это было обращение ко мне?
Она поднимает на меня глаза. Да, ко мне.
Я уже подумываю убрать руку, потому что это унизительно. Стоять так, как побитая собака, как Аделина достает свою руку из-за спины и кладет ладонь в мою.
Я чувствую тепло ее руки. Настоящее. Живое.
Я сжимаю ее пальцы в своей, и Аделина отталкивается от стены, поворачивается к Арагонскому, дарит ему сожалеющую улыбку, и я веду ее на середину зала, где большинство уже нашло себе пару.
Боже.
Боже.
Боже.
Что мне делать?
Ноги подкашиваются при ходьбе. Я чувствую себя пьяным школьником, хотя я и так пьяный школьник.
Аделина останавливается и смотрит на меня. Я, как первоклассник, едва додумываюсь положить ладони ей на талию и притянуть ближе.
Боже, Рома, ну что ты как мальчик. Будь смелее, не будь чмом и ссыклом.
Аделина наклоняется ближе ко мне, кладет руки на мои плечи, локтями касаясь их. Я чувствую ее дыхание на своей щеке.
— Я не особо умею танцевать, — признается она серьезным тоном. — Если буду наступать на ноги, извини заранее.
Я улыбаюсь от нервов, прикрываю глаза и дышу.
Соберись. Натяни обычную холодную мину. Не смотри на нее так, будто ты сейчас в обморок упадешь от ее близости.
— Кажется, он нашел себе пассию получше, — говорит она, глядя мимо меня.
Я хочу повернуть голову, но Аделина хватает мое лицо ладонью и возвращает к себе.
— Нельзя смотреть, — ворчит она, возвращая руку мне на плечо.
— Почему?
— Это некрасиво, — цокает она. — Но если хочешь — смотри.
— А... почему ты не согласилась? — спрашиваю, слегка запнувшись. — Ну, потанцевать с ним.
Она мотает головой.
— Да ну. С Вадимом стремно танцевать. Он мне как-то раз всю поясницу облапал.
Я сжимаю зубы.
— Ну если бы ты меня не позвал, пришлось бы с ним танцевать, — продолжает она, — хотя я могла вам обоим отказать.
— Но он бы сказал, что неприлично отказываться, и не отставал бы, — усмехаюсь я.
Она улыбается. Хихикает. Белоснежная улыбка режет мне сознание.
— Да, ты прав.
Блять, я даже не знаю, о чем с ней говорить. Но я хочу, чтобы эти оставшиеся минуты длились вечность.
— Ты давно пришла?
Она поднимает взгляд на меня.
— Недавно.
Ее руки удобнее ложатся на мои плечи, ей приходится чуть наклониться ближе. Я краем глаза вижу Игната. Он танцует с Аней и улыбается, заметив меня с Аделиной.
— Это платье правда красиво сидит на тебе, — вырывается у меня.
— Спасибо. Оно правда чудесное. У тебя непременно есть вкус.
Она облизывает пересохшие губы. Я опускаю взгляд на них.
Аделина морщит нос и медленно наклоняется ко мне.
— Что ты делаешь? — чувствую, как пульс срывается с ритма.
— Проверяю, не пьян ли ты, — усмехается она и отклоняется. — Мило, пьян. Было бы странно, если бы Рома будучи трезвым позвал меня на танец.
Я улыбаюсь неловко.
Будучи трезвым я бы никогда не осмелился.
Никогда бы не полез.
Никогда бы не рискнул.
И вот именно поэтому я делаю самую тупую вещь в своей жизни.
Я хватаю ее за щеку и тяну к себе.
Реально долбоеб.
Ее глаза расширяются. Я почти касаюсь ее губ. Закрываю глаза. Хочу хотя бы на миг почувствовать их. Плевать, какой ценой.
Но чувствую грубый толчок ладонью в плечи.
Меня отталкивают.
Музыка как раз стихает.
Ее глаза такие осуждающие, усталые. Грудь вздымается. Она прикрывает глаза. И, не сказав ни слова, разворачивается и идет к выходу.
Боже. Надеюсь, никто не видел.
— Ты что сделал, идиот? — хватает меня за плечо Игнат.
Я смотрю на него, ищу в его глазах спасение.
— Я не знаю, — говорю искренне. Настолько искренне, что самому противно.
— Черт, — вздыхает он, оттаскивая меня к стене.
Я прислоняюсь к ней, запрокидываю голову.
— Я надеюсь, ты хотя бы ее поцеловал?
Я мотаю головой.
— Ебать, ну ты настоящий лох.
— Иди нахуй, — ворчу, закрывая лицо ладонями. — Я хочу выпить.
— Блять, — он вырывает водку у Ярика. — Сейчас верну!
Подходит ко мне, дает бутылку. Я жадно делаю несколько глотков. Горячая жидкость обжигает горло.
— Сука, — морщу нос. — Где она?
— Рома, нет, — возражает Игнат. — Не смей идти за ней. Зачем я вообще дал тебе эту водку...
— Я трезв, — вру, глядя ему в глаза.
— Стой здесь, я воды принесу.
Он уходит.
Я открываю дверь и вываливаюсь в коридор.
Иду, спотыкаясь. Я придурок. Лучше бы забился в угол и молчал.
Слышу, как Игнат зовет меня. Но не оборачиваюсь.
Я ищу глазами Аделину. Разворачиваюсь в другую сторону, чтобы не столкнуться с Игнатом.
На утро я об этом пожалею.
Я иду, не обращая внимания на взгляды. Я так пьян, что едва волочу ноги.
Но если встречу Аделину — протрезвею. Хотя бы на несколько минут.
Я сворачиваю в коридор, который ведет на задний двор, будто меня кто-то вытолкнул в спину. И музыка из спортзала мгновенно превращается в далекий, вязкий гул.
И сука, я вижу Аделину.
Она стоит, упершись лопатками в кирпичную стену возле двери на выход, обнимая себя руками, будто пытается собрать себя в одно целое. Тонкие плечи, сгорбленную спину, растрепанные ветром светлые волосы. Она поднимает голову и глотает ком в горле, увидев меня. Я это вижу. Четко. Этот судорожный глоток, этот блеск в глазах.
Она тянется к ручке двери.
— Адди, подожди! — вырывается у меня, и я ускоряю шаг, почти срываюсь на бег.
Кроссовки скрипят по полу, дыхание сбивается, в груди будто гвозди. Она резко разворачивается и встает передо мной.
— Что?! — ее голос режет воздух. — Что ты опять от меня хочешь? Поцеловать?!
Она кривит губы в какой-то больной усмешке. Я закрываю глаза, поджимаю губы и мотаю головой. Хочется провалиться под асфальт.
— Почему ты всегда все усложняешь? — ее голос дрожит, но она держится. Вытирает ладонью щеку и смотрит на меня. — Почему?!
Она толкает меня в грудь, когда я делаю шаг вперед.
— Почему?!
Я сдержанно сжимаю губу до боли. Потому что нечего сказать.
Аделина шмыгает носом, опуская взгляд в асфальт.
— Почему, когда я предлагаю тебе стать своим другом, ты постоянно отказываешься? — она поднимает глаза, и они трепещут. — Все было бы по-другому.
Ее губы дрожат. Она резко разворачивается, дергает дверь и выходит на улицу. Я плетусь за ней, перехватывая дверь, чтобы она не хлопнула.
Холод бьет сильнее. Ветер цепляется за одежду, треплет ее платье, ее волосы.
— Как я могу быть твоим чертовым другом, если я хочу тебя?! — кричу ей вслед, делая акцент на последнем слове.
Мой голос срывается. Она уже спускается по ступенькам, но останавливается. Оборачивается. Приоткрывает рот, тяжело дыша.
— Правда, что ли? — ее голос срывается. — А все твои шлюхи — это мне замена?!
Каждое слово — это словно пощечина.
— Ты говоришь, что хочешь меня, — она делает шаг ко мне, — почему же ты постоянно трахаешь других?!
Я молчу.
Я, блять, молчу.
Глаза бегают по ее лицу. Я ищу хоть что-то. Хоть крошку тепла. Хоть намек. Но там только злость. И усталость. И боль.
— Я люблю тебя, Аделина, — говорю тише. Гораздо тише. Почти шепотом. — И ты это прекрасно знаешь.
Она подходит ближе, чтобы я услышал.
— Да насрать мне на твои чувства, понимаешь? — ее глаза блестят. — Я уже отвечала. И не раз. Твои чувства мне не к чему.
Она прикрывает глаза.
— Может, если бы ты сейчас не был пьян, ты бы наконец-то понял меня. И мои чувства.
Сердце колотится так, что отдает в виски. Во рту сухо, горло дерет. Пальцы подергиваются и мне хочется что-то сломать.
— Я просто прошу понять меня, — ее голос глухой, как будто из-под воды.
Я мотаю головой, делаю шаг к ней.
— Аделина.
Голос за ее спиной.
Я поднимаю взгляд.
Это Тимур. Ну конечно. Он всегда появляется не в подходящий момент.
Он стоит чуть в стороне, но достаточно близко. Спокойный и как всегда тошнотворно собранный.
Сука.
Аделина оглядывается через плечо, потом снова смотрит на меня. И идет к нему. Обняв себя руками. Ветер развевает ее волосы, и это выглядит почти красиво. Почти как сцена из фильма. Только мне в этом фильме отведена роль мудака.
Он тянет к ней руку. Притягивает к себе. Она утыкается ему в ключицу. Он что-то говорит ей, не отрывая взгляда от меня.
Это бесит еще сильнее.
Плечи сами собой поднимаются. В груди все перемешалось. Эта бушующая злость, зависть, обида. Лицо горит.
Я иду к ним быстрыми шагами.
— Эй, Власов! — кричу ему в спину.
Они останавливаются у дороги. Он оборачивается. Аделина неохотно, но тоже.
— Давай поговорим.
— Не горю желанием, — отвечает он и снова поворачивается к дороге.
Я догоняю их и хватаю его за куртку. Он отталкивает Аделину в сторону, чтобы ей не прилетело.
Я бью.
Кулак в челюсть. Он плюет кровью под ноги.
— У меня нет желания с тобой драться. Тем более когда ты пьян, — говорит он, глядя на меня.
Я бью снова.
Он отвечает.
Боль вспыхивает в щеке. Резкая, живая.
Дальше все как в тумане, но одновременно слишком четко. Кулаки сталкиваются с предплечьями. Удары глушатся блоками. Каждый промах это злость. Каждый точный удар это тупая, расползающаяся боль.
Кто-то кричит и подбегает.
Я делаю обманный шаг вправо и резко разворачиваюсь, вкладывая в удар все.
Воздух будто рвется.
Он успевает закрыться, но его все равно отбрасывает назад. Камни скрипят под подошвами. Он теряет равновесие.
И падает.
Глухой звук. Головой — о каменный бордюр.
Тишина.
Он не двигается.
Твою мать...
Мир будто выключают на секунду. Я замер. Пьяная пелена слетает мгновенно.
Аделина стоит, как статуя. Потом бледнеет. Ее ноги подкашиваются, и она падает рядом с ним на колени.
— Тимур... — ее голос ломается.
Парни, что нас разнимали, пытаются привести его в чувство. Один трясет его за плечо, а второй громко матерится.
Аделина продевает ладонь под его голову, хочет положить к себе на колени, но резко убирает. Смотрит на свои пальцы.
Они в крови.
Красной. Темной. Настоящей.
— Рома! — за спиной голос Игната.
Он подбегает, хватает меня за плечи.
Я смотрю только на ее руки.
Кровь.
Я разбил ему голову.
— Вызовите скорую... — просит Аделина, поднимая взгляд на одного из парней.
Ее голос жалкий. Разбитый.
— Пойдем, пойдем, — Игнат тянет меня назад.
Я не сопротивляюсь. Ноги будто ватные.
***
— О Господь... — отчетливо шепчет Игнат.
Я даже не сразу понимаю, что он, блять, серьезно.
Он стоит на коленях посреди своей комнаты, руки сложены перед лицом, пальцы переплетены так крепко, будто он реально собирается вымолить мне прощение за все грехи человечества. Большие пальцы упираются в губы, глаза закрыты, лицо напряженное.
— Прости нас, грешников...
Я сижу на его кровати, поджав губы, и смотрю на него с выражением лица человека, который пытается понять это цирк или мне уже вызывать санитаров.
Секунды три я молчу.
Пять.
— Садись, блять, — ворчит он недовольно, оторвавшись от своей слишком увлеченной молитвы.
Я фыркаю.
— С каких пор ты веришь в Бога?
Поднимаюсь с кровати. Подхожу к нему, опускаюсь рядом на колени. Пол холодный, но я все равно переплетаю пальцы, как он, и закрываю глаза.
— Прости нас... — тихо повторяю, больше из солидарности, чем из-за веры.
Я приоткрываю один глаз.
Он дышит глубоко, нервно. Его голос начинает дрожать.
— Особенно моего друга Рому... — продолжает он, глубоко вдыхая, будто сейчас реально заплачет. — Пожалуйста... помоги бедному мальчику... пусть с ним все будет хорошо... — намекает на Тимура.
Он целует свои пальцы и крестится.
Я, как долбоеб, повторяю за ним.
— Пусть мой лучший друг не сядет в тюрьму... — шепчет он. — Я же без него тут с ума сойду...
Я краем глаза смотрю на него. Затем резко поворачиваю голову.
Он... плачет?
Я вылупляю глаза. Реально. Просто смотрю на него и не могу понять — это шутка или нет.
Игнат. Чернецкий. Плачет.
Его плечи начинают подрагивать. Голова опускается вниз, почти касается пола. Он сгибается, будто его ударили под дых.
Я вздыхаю сквозь зубы.
Черт.
Я вздыхаю сквозь зубы и подползаю к нему, крепко обнимая, просовывая руки ему под подмышки. Он кладет подбородок мне на плечо, а я глажу его по спине, пока он плачет.
Я всегда знал, что он слишком эмоциональный и что заплакать ему ничего не стоит.
— Ну ты чего... — бормочу ему в волосы, запуская пальцы в его слегка отросшие пряди.
Я глажу его выбритые виски и чмокаю в макушку.
— Здесь вообще-то я жертва.
Он обнимает меня сильнее. Затем трется щекой о мою шею, оставляя влажные следы.
— Эй, эй... — я недовольно бормочу. — Ты мне сейчас всю футболку соплями пропитаешь.
Я вытягиваю шею, но Игнат отстраняется и хватает меня ладонями за щеки. Его пальцы уходят к затылку. Он наклоняется к моему лицу и утыкается лбом в мой, закрывая глаза.
— Ром... шепчет он. — Я убью тебя, если тебя посадят.
Я тихо фыркаю.
— Да не могут меня посадить, — ворчу. — Я же не убил его. — я замолкаю. — Даже если бы посадили... ты бы вытащил меня.
Он усмехается сквозь остатки слез.
— Я же на юриста иду... а не адвоката.
Он говорит это почти мне в губы.
Говорю же... ебанные геи...
Клянусь, этот придурок когда-то меня трахнет.
Я вздыхаю и отстраняюсь.
Вытираю с его щеки слезы тыльной стороной ладони.
— Да хоть президентом стань, фыркаю. — На две профессии отучишься.
— Пока я буду учиться, ты уже весь срок отсидишь, — хмыкает он.
— Но ведь это ради меня, — показываю максимально жалобные глаза.
Он улыбается.
И вдруг наклоняется.
Целует меня в щеку.
— Я люблю тебя. — он проводит тыльной стороной пальцев по моей щеке.
И я на секунду зависаю.
Чертов придурок.
Слышится негромкий кашель недалеко от нас.
Я оборачиваюсь и вижу маму Игната, которая прислонилась к дверному косяку, скрестив руки на груди.
Я подскакиваю на ноги, словно меня только что засекли за сексом с Игнатом.
— Здравствуйте, теть Кать, — смущено здороваюсь я, покраснев.
Игнат все еще сидит на полу и смотрит то на меня, то на свою маму.
— Будете макароны с сыром? — спрашивает она, переводя взгляд с меня на Игната.
Я только киваю.
— Игнат, солнышко, ты что, плакал? — ее брови сходятся, она нежно смотрит на него.
— Нет. Все хорошо, — шмыгает он носом.
— Давайте побыстрее, чтобы не остыло.
Она мягко улыбается и уходит.
— Боже... — хватаюсь за сердце, глубоко дыша. — Я так испугался.
— Ну если бы я тебя засосал, мама бы только порадовалась, — хитро улыбается он и поднимается.
Я фыркаю, закатив глаза.
— Пойдем.
Он тянет меня за руку, и я плетусь за ним.
Мы заходим на кухню. Я сажусь рядом с Игнатом, оглядываясь, будто впервые здесь.
— Рома, будешь клубничный сок? — спрашивает тетя Катя, открывая холодильник.
— Клубничный? — вскидываю брови.
Она тихо смеется. Наливает красную жидкость в стеклянный стакан. Ставит передо мной. Потом перед Игнатом.
Потом ставит тарелки.
Макароны выглядят так, что у меня реально слюна собирается.
— Приятного аппетита, мальчики.
Я накалываю макароны и отправляю их в рот, едва слышно мыча от удовольствия.
— Вкусно? — улыбается она, убирая растрепанные волосы за ухо.
Я киваю, продолжая есть и запивать соком.
Я смотрю на тетю Катю.
Клянусь, я никогда не видел женщины с более ангельской внешностью. В молодости она точно была эталоном красоты для всех парней нашего города. Слышал, что и мой отец за ней ухлестывал.
Светлые прямые волосы до ключиц, сейчас собраны в низкий хвост. Черный длинный халат. Серебряные серьги-кольца сверкают в ушах. Такие же голубые глаза, как у ее сына.
Да он ее точная копия.
Аполлон женских сердец. До неземной боли красив. Похож на ангела, хотя характер у него несносный и высокомерный. Только не со мной.
Я же особенный.
Я же его послушный, любимый мальчик.
А он ее любимый сын.
Я никогда не видел матери, которая бы так упрямо стояла за своего ребенка. Отец Игната бросил их, когда ему было двенадцать. Ох, сколько тогда было слез. Я был как подушка, в которую можно поплакать.
Женщина аккуратно берет огурец своими длинными пальцами с ярко-красным маникюром, даже не касаясь его подушечками пальцев — только ногтями, словно боится испачкаться. Движение у нее изящное, спокойное, почти аристократическое. Она подносит ломтик ко рту и медленно кладет его на язык, спокойно пережевывая.
— Кстати... — вдруг говорит она, переводя взгляд на сына. — Сегодня девушка одна приходила. Тебя искала.
Игнат поднимает взгляд.
Я автоматически тоже перевожу глаза на него.
Он приподнимает бровь и смотрит на тетю Катю так, будто пытается вспомнить список всех своих «знакомых».
— Рыжая такая? — хмыкает он.
Он берет ломтик огурца и с той же небрежностью отправляет его в рот, будто разговор вообще не стоит внимания.
— Кажется... она была блондинкой, — легкомысленно отвечает она и улыбается, пожимая плечами.
— Может это Света... — он чешет затылок и морщится, как будто ему самому уже сложно ориентироваться в этом гареме.
Я поворачиваю к нему голову.
— Что за Света?
— Оу... — тянет тетя Катя, поджав губы.
Она хмыкает, явно что-то понимая. Берет стакан и делает глоток сока, наблюдая за нами поверх стекла.
— Или Аня, та которая тридцатилетняя... — Игнат пожимает плечами.
— Та которая с сиськами? — поднимает брови теть Катя.
Серьезно?! Этот мудак ей даже о таком рассказывает?
Он кривит губы.
— Или еще какая-то потаскуха. — он цокает. — Может все же Анжела.
Я моргаю.
— Разве Анжела была блондинкой? — задумчиво говорю я, глядя в свою тарелку и машинально чеша затылок.
— А разве нет? — он вскидывает брови, бегает глазами, скривив губы. — Или эта сучка была брюнеткой?
Я закрываю глаза.
Господи...
Ну как так можно разговаривать?
Если бы он сейчас еще сказал «шлюхи», я бы реально провалился под стол от стыда.
— Шлюхи блядские... — тихо добавляет он, ковыряя вилкой макароны.
Я медленно закрываю лицо ладонью.
Чувствую как щеки горят.
Блять.
Если бы моя мама это услышала от меня... она бы мне такую пощечину влепила, что отпечаток ладони остался бы до выпускного.
Поэтому папа в младшей школе запрещал мне с ним общаться.
Но поздно.
Игнат уже тогда въелся мне под кожу.
А сейчас — тем более.
— Анжелу ты тоже назвал? — вдруг спрашивает его мама, натянув мягкую, но немного напряженную улыбку. — Нельзя только из-за обиды оскорблять человека.
Игнат недовольно морщится.
— Ненавижу когда ты умничаешь... — ворчит он. — Кстати... Рома сегодня таких делов наделал...
Ну все.
Понеслась.
Его мама усмехается, поднося стакан к губам.
— Что случилось?
Она наклоняет голову и хмурит брови.
Я даже не сомневаюсь.
Он сейчас все расскажет.
Уверяю, он точно рассказывает своей маме, что творится у меня в жизни. Потому что Игнат такой разговорчивый.
— Я ждал нынешнюю дискотеку как больной... — начинает он.
Он кладет вилку на тарелку, запрокидывает голову, запускает пальцы в волосы.
— А этот придурок все испортил.
Я закатываю глаза.
— Спасибо, блин.
— У меня было в планах свести этого барана...
Он резко выпрямляется и дает мне подзатыльник.
— Думай иногда головой!
— Ай, блин... — я тру место удара кулаком и тяжело вздыхаю.
— Ладно... — продолжает он. — Позвал он уже эту Вронскую на танец. Уже танцует с ней.
Пауза.
Он проводит рукой по лицу.
— Но блять!
Он закатывает глаза.
— Лезть к ней целоваться, когда наши шансы и так нихуя не высокие...
Он ворчит и не сводит глаз с матери.
Потом кивает на меня.
— Да и к тому же... он даже не помнит как это произошло... и что двигало им, когда он разбил голову Тимура об школьный бордюр.
Тишина.
Стакан выпадает из рук тети Кати.
Звук разбивающегося стекла режет воздух.
Она опускает взгляд.
Смотрит на осколки.
Потом поднимает глаза.
Сначала на меня.
Потом на Игната.
Ее зрачки расширяются.
— Ты серьезно?
На лбу появляется складка.
— Серьезное некуда... — вздыхает Игнат, откидывая голову назад.
Тетя Катя медленно поднимается и идет к углу кухни, где стоит веник.
— Да... это пиздец... — тихо говорит Игнат, глядя в потолок. — Лучше бы там ее уже трахнул...
Я давлюсь макаронами.
Начинаю кашлять.
— Блять... кх... кх...
Игнат хлопает меня по спине.
Я хватаю стакан и запиваю.
— Нет... это никуда не годится... — ворчит женщина, убирая хвост волос с плеча. — Я думаю, тебе стоит извиниться.
Я вскидываю брови.
Сжимаю губы.
— Перед Аделиной? — невзначай спрашиваю, запихивая макароны в рот.
— Перед Тимуром, — одновременно говорят оба.
Тетя Катя подметает стекло.
— Если он простит тебя... тогда возможно и Аделина тоже.
Она высыпает осколки в совок.
— Удар по ее парню — такой же удар по ней.
Игнат одобрительно кивает.
Я прикусываю губу.
— Вы же не всерьез?
— Еще как всерьез, — пыхтит Игнат. — Мама права. Для тебя это лучший вариант вернуть Аделину. Хотя у вас там и так не густо.
Спасибо, друг.
Очень поддержал.
Тетя Катя выбрасывает стекло.
Моет руки.
Оборачивается.
— И лучше это сделать побыстрее.
— Да! — почти визжит Игнат. — Завтра пойдешь! Купим ему фрукты и ты нормально извинишься!
— О боже...
Я закрываю лицо руками.
Потом убираю их.
Оперевшись локтями на стол, смотрю на него.
— Если ты пойдешь со мной... тогда я согласен.
Он вздыхает.
— Ладно.
Тетя Катя подходит сзади.
Целует его в макушку.
Кладет ладонь ему на затылок.
Этот дебил сразу улыбается.
Маменькин сыночек.
— Посуда за тобой, — говорит она.
Игнат тяжело вздыхает.
Она смотрит на меня.
— Спокойной ночи вам. — улыбается она. — Будьте умницами. И не шумите.
Я улыбаюсь.
Она уходит.
Игнат встает и хватает наши тарелки.
— Я еще не доел... — ворчу я, глядя на несколько макаронин.
Он смотрит на меня.
Потом на тарелку.
Скривив лицо.
Мотает головой.
И все равно уносит.
— Иди наверх, — говорит он. — Я скоро приду.
Я закатываю глаза и медленно иду к двери, лениво переставляя ноги.
Я поднимаюсь на второй этаж, ступени тихо скрипят под ногами. Ладонь скользит по перилам, а в голове еще звучит голос Игната и его матери. Дом постепенно погружается в тишину. Только где-то внизу слышен приглушенный шум воды.
Я захожу в комнату Игната.
В логово царя.
Здесь столько его фотографий. И наших.
Они стоят в рамках на полках, на столе, возле кровати. Моменты жизни, застывшие во времени — соревнования, школьные фотки, какие-то глупые кадры где мы смеемся так, будто у нас нет никаких проблем.
У него черно-белый дизайн.
Черные тяжелые шторы, которые лишь частично скрывают огромное панорамное окно. Белые стены, чистые до стерильности. Большой шкаф, где он сто процентов прятал своих шлюх от мамы. Я даже усмехаюсь про себя от этой мысли.
Большой письменный стол, где стоит компьютер и аккуратно сложенные тетради. В самом конце стола — серый ноутбук. Но при всей аккуратности стол все равно завален его барахлом: провода, зарядки, наушники, какие-то бумажки, джойстик от приставки.
Навесные полки с грамотами и медалями по смешанным боевым искусствам. Металл тихо поблескивает в свете лампы.
Большой белый ковер.
Большой комод возле кровати.
Сама комната очень большая.
Слишком большая для одного человека. Даже странно, что он в ней один.
Я снимаю футболку, медленно стягивая ее через голову, чувствуя как прохладный воздух касается кожи. Бросаю ее куда-то на пол. Затем снимаю спортивные штаны, оставаясь только в боксерах.
Наконец-то можно выдохнуть.
Я залезаю под черное одеяло и сразу ощущаю приятную теплоту, которая словно обволакивает тело. Матрас мягко принимает меня, а подушка пахнет его шампунем и чем-то очень знакомым.
Я откидываюсь на подушку и, потянувшись, достаю телефон на тумбочке. Листаю ленту инстаграма, просто чтобы занять руки и не думать.
И вдруг вижу, что Будаев выложил историю.
Я вскидываю бровь и нажимаю на него.
Ох ебать.
Фотография с Смирновой в обнимку.
Я медленно выдыхаю через нос и закатываю глаза.
Конечно.
Я кладу телефон возле себя на одеяло, когда дверь открывается и в комнату входит Игнат.
Он бросает на меня взгляд с надменной ухмылкой, той самой, которая появляется, когда он чувствует себя хозяином положения.
Он проходит через комнату и идет к окну.
Закрывает окно шторами, погружая комнату в мягкую, почти интимную темноту.
— Зачем ты шторы закрыл? — спрашиваю, удобнее улегшись, натягивая одеяло повыше.
Он смеется, оборачиваясь. И пока идет к кровати, снимает с себя белую майку, плотно прилегшую к его телу. Ткань скользит по его плечам, и он бросает ее куда-то в сторону, даже не глядя.
Он резко лезет на кровать и нависает надо мной, склонив лицо ближе к моему, чем заставляет меня вжаться в подушку и вытянуть подбородок вверх.
— Сейчас трахать тебя буду... — усмехается он, так же расплывшись в дурацкой ухмылке. — Ты же только в трусиках?
Я пыхчу, сдерживая смех, отворачивая голову, когда он кладет свою руку мне на шею, слегка сжав ее.
— Черт, Чернецкий, не доводи до греха... — говорю, глядя в стену.
— В каком это смысле? — хмыкает он.
И я фыркаю, понимая к чему этот дебил клонит.
— Умеешь делать французский поцелуй? — ухмыляется он, глядя мне в лицо, пока я отвожу взгляд куда угодно, но не на него.
— Нет, не умею... — признаюсь, с неким азартом.
— Хочешь научу? — он издает смешок, приоткрывая рот, слегка высовывая язык и наклоняясь ко мне.
— Фу! — пыхчу, когда он наклоняется к моей шее, и я толкаю его в плечи, перекидывая на спину возле меня.
Он раскинулся по одеялу, глядя в потолок, а следом поворачивается ко мне.
— Как жаль... — тихо говорит он, положив тыльной стороной руки себе на живот.
На этой кровати шестеро точно бы поместились.
Я накрываюсь одеялом до подбородка, чувствую как теплые руки скользят по моим ребрам, а Игнат прижимается ко мне.
Так происходит всегда, когда я остаюсь у него ночевать.
Всегда.
Без исключений.
— Не тыкай в меня своим членом... — бурчу, тяжело вздыхая.
Игнат слегка отодвигается и ложится щекой мне на плечо.
Его дыхание становится ровным.
Теплым и спокойным.
И сам не замечаю, как напряжение уходит из тела.
Так мы и засыпаем.
***
— Так, фрукты я купил! — подбегает ко мне Игнат, сообщая это так бодро, будто мы не в больницу идем, а на какую-то чертову прогулку.
Он останавливается передо мной, немного запыхавшийся, но довольный собой. В его глазах мелькает что-то вроде поддержки, хотя он это как обычно прячет за своей придурковатой уверенностью.
— Ты купил? — спрашиваю, поднимаясь с лавки.
Голос звучит чуть хрипло, словно я не разговаривал несколько часов.
Я тушу окурок о холодную железную стенку лавки, медленно проворачивая его, пока тот окончательно не гаснет. Затем выбрасываю бычок и машинально вытираю ладони о штаны, будто пытаюсь стереть не пепел, а свое волнение.
Игнат цокает языком.
Лезет во внутренний карман куртки и достает банку энергетика.
Я кривлю губы, поднимая на него взгляд.
— А ничего покрепче не было? — фыркаю я, прикрыв глаза.
Я открываю банку и делаю несколько долгих глотков, затем отдаю банку обратно Игнату.
Честно? Сейчас бы грамм сто. Или двести. Или литр.
Игнат сразу мотает головой.
— Ты уже вчера покрепче.
Он сует мне в руки пакет с фруктами.
Я машинально беру его. Пакет приятно тянет ладонь своим весом.
Я открываю его.
Внутри фруктовый сок, апельсины, бананы и киви.
На секунду зависаю.
Блять.
Как будто я не к чуваку с разбитой мордой и башкой иду, а в санаторий передачку несу.
Черт... а он реально заморочился.
— Сколько я тебе должен? — спрашиваю, закрывая пакет.
Поднимаю взгляд.
Он даже не думает.
— Одного минета хватит.
Я медленно закатываю глаза.
— А нормально?
Он делает задумчивое лицо.
— Думаю, одного поцелуйчика в щечку хватит.
Он улыбается еще шире и демонстративно подставляет щеку, как последний придурок.
— Да блять... — выдыхаю я, закатывая глаза и оглядываясь по сторонам.
Вдруг кто увидит.
Хотя... всем похуй.
Я тяжело вздыхаю.
Наклоняюсь.
Быстро чмокаю его в щеку.
Он сразу расцветает как довольный кот.
И хлопает меня по щеке.
— Удачи.
Он говорит это уже серьезно.
Я киваю.
И иду к входу в больницу.
Собрав всю свою смелость, я переступаю порог.
И сразу чувствую этот запах.
Больничный.
Смесь лекарств, антисептика и чужой боли.
Я иду в регистратуру и спрашиваю где находится Власов Тимур.
Мне отвечают так, будто я им денег должен.
На секунду мне кажется, что у меня на лбу написано:
Это он его ударил.
Она неохотно говорит номер палаты.
Я благодарю и иду к лестнице.
Поднимаюсь на второй этаж.
И чувствую...
Как начинают дрожать руки и ноги.
Сердце бьется так, будто я не извиняться иду, а на расстрел.
Боже. Со мной точно что-то не так...
Нормальный человек не может быть настолько тревожным.
Я подхожу к палате.
Смотрю на дверь, моя рука поднимается и я стучу.
Два медленных стука.
Слишком громких для моей головы.
— Входите! — слышу слишком громкое.
Я открываю дверь.
Медленно.
Очень медленно.
Она открывается в сторону Тимура.
Я закрываю ее.
И наконец вижу его.
Он лежит на медицинской кровати, раскинув руки, и смотрит на меня так, что внутри все неприятно сжимается.
Я вижу синяки.
Особенно на скуле и щеке.
Но больше всего в глаза бросается его лоб, обмотанный широкой повязкой из белой марли.
Она проходит вокруг всей головы по линии лба и висков, закрывая верхнюю часть лба.
Видно, что бинт намотан в несколько слоев, поэтому выглядит плотным и немного неровным.
Края ткани слегка растрепаны.
— Привет... — наконец выговариваю, делая шаги вперед.
Он слегка улыбается, когда я подхожу и кладу пакет на маленькую тумбочку возле кровати.
— Ты как?
— Да нормально... — глухо говорит Тимур, глубоко дыша.
Видно, что ему больно говорить.
Я сажусь на кресло возле него.
Переплетаю пальцы.
Сутулю спину.
Мои плечи опускаются и я тяжело сглатываю.
— Мне правда очень жаль...
Говорю максимально искренне.
— Я даже, честно, не помню как все произошло... Водка в голову ударила... и понеслось...
Он внимательно слушает.
Морщится.
Вздыхает.
— Аделина... — задыхаясь шепчет ее имя Тимур. — Аделина рассказала мне, что ты...
Он делает глубокий вдох.
— Хотел ее поцеловать.
Я сжимаю зубы.
Поднимаю подбородок.
Закусываю губу.
— Я не помню этого... — признаюсь, отводя взгляд.
И от этого становится только хуже.
Я правда не помню зачем и почему я полез ее целовать, но судя по словам Игната я облажался как только мог. И блять, мне так хуево.
Слова даются тяжело.
— Мне очень стыдно за это... — продолжаю, прикрывая глаза.
Облизываю губы.
Чувствую как дрожит нижняя.
— Прости меня.
Он ничего не отвечает.
И это начинает меня пугать.
Я сглатываю.
— Насколько это серьезно? — спрашиваю, кивнув на повязку.
— Если ты беспокоишься об заявлении... то не бойся... я его не напишу... Ты же не убил меня...
Я уже открываю рот, чтобы сказать что я не из-за этого пришел.
Как дверь открывается.
— Милый, я принесла воды...
Ее голос.
Я даже раньше чувствую его, чем вижу.
А потом она заходит.
Ее волосы заплетены в две косы.
Передние пряди падают на щеки.
Белый халат накинут на плечи.
Черный спортивный костюм.
Легкий макияж.
В руках две бутылки обычной воды.
Ее улыбка исчезает, когда она видит меня.
Я поднимаюсь на ноги и мы встречаемся взглядами. И я понимаю: Я жалкий трус.
Мои губы дрожат.
Я поворачиваюсь к Тимуру.
— Выздоравливай.
Больше ничего не могу сказать. Я просто иду к двери и мы молча разминулись с Аделиной. Она не сводит с меня глаз.
Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней.
Закрываю глаза.
— Зачем он приходил? — слышу ее обеспокоенный голос.
Я отталкиваюсь от двери, не слушая ответ. И просто ухожу.
Спускаюсь по лестнице.
Иду к выходу.
Глубоко дышу.
Ищу глазами Игната, надеясь найти в нем хоть какое-то утешение.
Оглядываюсь.
Уже думаю, что он бросил меня.
Ведь вчера он говорил, что пойдет со мной.
Я думал в палату.
Но оказалось — максимум до двери больницы.
И вдруг чувствую пальцы у себя на ребрах.
Я вздрагиваю, смеюсь и оборачиваюсь.
— Как прошло? — спрашивает Игнат, похрустывая пальцами.
Я отвожу взгляд, идя по дороге подальше от больницы.
Игнат плетется рядом.
— Я уже как раз начал расклеиваться перед ним, как тут вошла Аделина... — вздыхаю. — Ну и я ушел.
— Ты хоть попросил прощения? — вскидывает он брови.
— Ну я извинился, но...
Я замолкаю.
— Он ничего не ответил.
Игнат кладет мне руку на плечо, закидывая ее.
Притягивает ближе.
— Пойдем, я тебе мороженое куплю, — говорит он успокаивающе.
И я одобрительно киваю, поджав губы.
***
Я открываю свой шкафчик, и металлическая дверца привычно скрипит. Рука автоматически тянется внутрь, я начинаю доставать тетради, перебирая их без особого интереса, просто чтобы занять руки.
И в этот момент что-то мягкое соскальзывает вниз.
Валентинки.
С 14 февраля.
Те самые, которые я до сих пор не убрал.
Они падают мне прямо в ноги, рассыпаясь веером по полу, как какое-то нелепое напоминание о том, каким меня видят другие... и каким я на самом деле себя не чувствую.
Я тихо фыркаю.
Опускаюсь на корточки.
Начинаю собирать их в руку, одну за другой. Бумага шуршит между пальцами. Сердечки. Блестки. Чужие признания. Чужие симпатии.
Я кладу их обратно в шкафчик.
Начинаю считать.
Пять...
Девять...
Двадцать три...
Сорок...
Пятьдесят.
50 штук.
Мало.
В прошлом году было больше.
Я усмехаюсь сам себе.
Ну конечно. Репутация летит к черту — летят и валентинки.
Хотя внутри я знаю правду.
Мне похуй на все эти валентинки.
Мне нужна только одна.
И она никогда мне ничего не подарит.
Я начинаю искать свои духи в этом ебанном шкафчике с дохуищам барахла. Там реально можно найти все что угодно — старые конспекты, жвачки, какие-то чеки, тетради, зажигалки, презервативы, ручки, какие-то бумажки.
И среди всего этого...
Фотография Аделины.
Она наклеена на внутренней стороне дверцы.
Аккуратно.
Обклеена сверху по уголкам маленькими сердечками.
Это фото я сделал у себя дома. В десятом классе. Когда мы делали совместный проект по физике.
Жаль не практиковали силу трения.
Я усмехаюсь своим же мыслям.
На фото ее смущенное лицо, именно тот момент, когда я сказал, что ей идут ее новые заколки.
Ее длинные распущенные волосы с ровным пробором посередине.
Волосы уложены мягкими аккуратными волнами, которые начинаются примерно от уровня скул и плавно спускаются вниз.
Передние пряди аккуратно закреплены небольшими декоративными заколками в форме ягод малины.
Эти заколки добавляли ее образу нежности и какой-то почти детской игривости.
Я зависаю на этой фотографии чуть дольше, чем стоило бы.
Нежность.
Чистота.
Игривость.
Блять.
Я провожу большим пальцем по фотографии.
И внутри снова поднимается эта старая боль.
Говорил ли я, что мы были лучшими друзьями?
Нет.
Мы были больше.
Мы были почти всем.
А потом...
После ее шестнадцатилетия она порвала со мной все, что было так дорого мне.
Если бы Влада не проговорилась о том, как сильно я влюблен в Аделину...
Все было бы по-другому.
Я уверен.
Я бы смог влюбить ее в себя.
Добиться ее взаимности.
Мне и так казалось, что я почти этого добился.
Ведь мы были так близки.
Нет, правда.
Очень.
Мы почти каждый день гуляли.
Ночевали друг у друга.
Обнимались на прощание.
За руки держались.
И от этого бабочки в моем животе почти что взрывались.
Это было намного мощнее, чем любой оргазм, когда я трахался с другими девушками.
Потому что там был секс.
А тут...
Была она.
Ее невинные прикосновения.
Поцелуи в щеку.
Ее тихое спасибо.
Это заставляло меня чувствовать себя счастливее.
Это правда было больше всех интимных отношений, которые у меня были.
И я это проебал.
Я наконец нахожу духи.
Пшикаюсь ими.
Запах сразу ударяет в нос — привычный, немного резкий, но уверенный. Провожу руками по волосам, придавая им объем после школьного душа. Краем глаза замечаю, как две девочки стоят у стены, далеко от меня, прислонившись к ней, и смотрят не сводя глаз.
Я делаю вид, что не замечаю.
Хотя замечаю.
Всегда замечаю.
Я поправляю рукава рубашки. Тянусь пальцами к галстуку. Слегка ослабляю его и вздыхаю.
И именно в этот момент вижу ее.
Аделина идет по коридору с учебниками в руках.
Цокает каблуками по полу.
Каждый ее шаг звучит слишком отчетливо для меня.
Она выглядит уставшей.
Но как всегда идеальной.
Ее длинные волосы распущены. Передние пряди аккуратно скручены в тонкие жгуты и убраны назад, открывая лицо. Длинная рубашка слегка подчеркивает ее небольшую грудь. Короткая коричневая юбка. Такой же коричневый ремень. Черные каблуки на небольшом каблуке.
Ее шкафчик недалеко от меня.
Она даже не замечает меня.
Просто открывает его и достает тетради.
Я натягиваю улыбку.
Но она сразу же исчезает.
Потому что когда я закрываю дверцу своего шкафчика, которая до этого скрывала мою голову...
Я вижу Аделину.
Так близко.
— Привет, — здороваюсь как можно искренне.
Но она исчезает, как только она закрывает шкафчик.
И смотрит прямо перед собой.
Не на меня.
Я оборачиваюсь и смотрю ей в спину, пока она идет по коридору.
И в этот момент с другой стороны ко мне идет Игнат.
Наглаженный как всегда.
Будто не в школу пришел, а на подиум.
Он поворачивает голову в ее сторону.
Что-то бормочет.
Я не слышу что.
Затем кривится и подходит ко мне.
— Хули эта шлюха со мной не здоровается? — фыркает он, переводя взгляд с меня на пол. — Ладно, извини.
— Она со мной тоже не здоровается... — вздыхаю я.
Захлопываю шкафчик.
— Черт... я умираю.
— Рано еще, — говорит он. — Пойдем курнем.
Он хватает меня за плечо и подталкивает вперед.
Мы выходим.
Я прислоняю сигарету к губам.
Делаю затяжку.
Дым приятно обжигает горло.
И именно в этот момент в кармане звонит телефон.
Я достаю его, убирая сигарету.
Стучу пальцем по фильтру, стряхивая пепел.
— Алло? — подношу к уху.
Я встречаюсь взглядом с Чернецким, который на корточках у моих ног курит.
— Это капец... — слышу голос Влады.
Она тяжело вздыхает.
— Можешь сегодня не приходить. Сегодня мама с папой теть Иру и дядь Женю зовут. Естественно Аделина с Артемом тоже придут.
Игнат, естественно, все слышит.
Он поднимается на ноги и отрицательно качает головой.
Типа: даже не думай отказываться.
Я сжимаю челюсть.
— Я буду, — ворчу, сбрасывая трубку.
Игнат молча выбрасывает окурок.
— Нам пизда. — говорит он спокойно.
Я только согласно киваю.