Глава 17
Я ушел еще задолго до рассвета.
Просто встал, оделся в темноте, стараясь не шуметь, и съебался. Проснуться на заднице Игната было не самым приятным опытом в жизни, но и, если уж честно, не самым ужасным. Надо отдать должное: задница у него довольно-таки мягкая. Познавательный, мать его, процесс. Запишем в копилку бесполезных знаний.
Просыпаюсь от звонка. Конечно же, от Игната. Я бы удивился, если бы было иначе. Этот долбоеб всегда мне звонит, как только солнце начинает вылезать из своей сраной норы. Иногда это бесит до желания разбить телефон о стену.
Я на ощупь нахожу мобильник, тыкаю в экран и сразу включаю громкую связь.
— Сука, Рома, ты что там, блять, застрял?! — ворчит он, даже не здороваясь, почти орет, будто я ему денег должен.
Я моргаю, пытаясь понять, где нахожусь, и медленно приподнимаюсь на локтях.
— Что?... Что ты несешь? — бормочу я, приподнимаясь и садясь на кровать, потирая лицо ладонями.
— А... блять, — слышу, как он цокает. — Аделина, какого хуя ты не отзываешься? Я думал, это Рома в туалете уснул!
Он говорит явно не со мной.
Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю. Вот же я долбоеб, что ушел так рано.
— Дай мне во что-то переодеться, — доносится женский голос. Спокойный, сонный.
Сердце неприятно дергается.
— Прости, Ромчик, — наконец возвращается ко мне Игнат. — Я подумал, что это ты в туалете. Кстати... я что-то не понял. А ты где вообще?
— Дома, — хмыкаю я, скидывая ноги с кровати.
— А хули ты дома?
— Ушел, — сухо отвечаю. — Когда все спали.
— Вот именно, — фыркает он. — А нахуя ты ушел?
— Просто захотел, — сухо отвечаю и иду дальше, стараясь не думать.
— Кстати, ты слышал, что в пятницу будет школьный дискач?
Я резко торможу, лицо само собой кривится.
— Да ну? Нахуя? — вздыхаю, спускаясь по ступенькам вниз. — Надеюсь, ты не идешь?
Игнат вздыхает — и я даже вижу это мысленно. Он сейчас точно чешет затылок.
— Ну-у... — тянет он. — Я, собственно, иду. И... по крайней мере, надеялся, что ты тоже.
— Как всегда? Все 8–11 классы? — спрашиваю, прижимая телефон плечом к уху и наливая себе воды из-под крана.
— Как всегда.
— Я подумаю, — коротко отвечаю.
И в этот момент замечаю, как по лестнице спускается Влада. Сонная, в пижаме, волосы растрепанные, глаза еще не до конца открыты.
— Я позже тебя наберу, — говорю и сбрасываю.
Она поднимает на меня взгляд и улыбается — мягко, по-домашнему.
— Добре утро.
— Сядь, — резко говорю.
Улыбка на ее лице медленно гаснет. Она хмурится, но все-таки переводит взгляд на диван, обходит его и садится, положив ладони на колени.
Я прислоняюсь к столешнице, скрещиваю руки и ноги, наклоняю голову вбок.
— Где ты была вчера?
Она приоткрывает рот. Закрывает. Сглатывает.
— Гуляла с друзьями, — отвечает наконец и встает. — Разве тебе не ясно?
Проходит мимо меня к холодильнику, открывает его, достает пачку апельсинового сока.
— А что за парень отвечал за тебя? — спрашиваю, сверля взглядом ее спину.
Она застывает. Стакан зависает в ее руке.
— Просто знакомый, — говорит и поворачивается ко мне. — Что за чрезмерная опека?
— Я просто переживаю за тебя, — отвечаю сквозь сжатые зубы.
Она смотрит на меня, бегает глазами по лицу, будто ищет что-то... оправдание, разрешение, хрен его знает.
— У меня на это есть родители, — говорит она и ставит стакан на стол рядом со мной. — А не ты.
И просто разворачивается, идет обратно к лестнице.
Которым на тебя плевать.
Фраза жжет язык, рвется наружу, но я молчу. Это было бы слишком мерзко. Слишком эгоистично.
Я закрываю лицо рукой и тяжело вздыхаю.
***
— Игнат, ты подонок, — вырывается из меня, как только я его вижу.
Этот хмырь сидит довольный за столиком в ресторане, развалившись так, будто это его личная территория. Одет ровно так, как и я: черные штаны, свободная кожаная куртка, темные очки. Только на нем это выглядит как «я охуенно живу», а на мне — как «я не знаю, зачем вообще сюда пришел». Вид у него соответствующий — самодовольный, довольный, с этой его идиотской полуулыбкой, от которой хочется одновременно дать в челюсть и закатить глаза.
Я до сих пор не понимаю, зачем он сказал мне так одеться.
Мы выглядим как два сбежавших зека. Или как парочка, которая пришла мутить темные дела. Отлично, просто заебись.
Я сажусь напротив него, отодвигая стул ногой, и смотрю прямо в лицо.
— Зачем ты позвал меня? — наклоняюсь чуть вперед и пожимаю ему руку.
Игнат улыбается шире, словно именно этого и ждал.
— Просто пригласил тебя поужинать со мной, — отвечает он и подпирает щеку рукой, разглядывая меня с каким-то слишком довольным выражением.
— Сейчас только обед прошел, — исправляю я сухо.
Игнат цокает языком и закатывает глаза, как будто я только что испортил ему весь романтический настрой.
— Да хоть завтрак, — фыркает он. — Это же не мешает побыть нам вместе.
Он тянет руку ко мне через стол, дергает бровями, приподнимает очки и подмигивает — так, будто я не его друг, а очередная девка, которую он решил очаровать.
— Боже, заткнись, — вздыхаю я и отвожу взгляд, замечая официантку, идущую к нам с подносом.
— Вот, заказал любимому поесть, а он меня подонком обозвал, — драматично вздыхает Чернецкий, прижав ладонь к груди.
— Блять, — тихо шепчу я, прикрывая лицо ладонью.
— Здравствуйте, ваш заказ, — говорит официантка, ставя на стол два стейка тальята, бутылки колы и... пасту феттуччине альфредо.
Я смотрю на него.
На пасту.
Потом снова на него.
Я ненавижу эту пасту. И этот мудак это знает.
— Спасибо, — ворчит Игнат, будто делает одолжение всему миру.
Девушка уже собирается уйти, но вдруг замирает.
— Рома?
Я поднимаю голову.
Да твою ж мать.
Мне хочется застонать, выругаться, провалиться под стол — но я только натягиваю улыбку.
— Ты когда на работу вернешься? — спрашивает она обеспокоенно. — Босс грозится тебя уволить, если ты не появишься к следующему понедельнику.
Я снимаю очки и смотрю на нее уже без фильтра.
— Не переживай. Я вернусь, — отвечаю спокойно.
— Я-то не переживаю, — фыркает Мира. — Но нам не хватает работников. И брать твои заказы на себя мне не особо хочется.
— Да ладно тебе, — усмехаюсь я.
Она качает головой.
— Это все по вашему заказу? — уже натянуто улыбается Игнату.
— Да. — отвечает он.
— Хорошо, приятного аппетита. — говорит она и, бросив на меня косой взгляд, уходит.
— Так ты же говорил, что занят на работе, — усмехается Игнат, притягивая к себе тарелку со стейком. — Я тебе три раза на этой неделе звонил. Ах ты врун еще тот.
— Ты пасту, надеюсь, себе заказал?
Он кивает, жуя мясо с таким удовольствием, будто это лучшее, что случалось с ним в жизни.
— Сука, ну и вкусно же у вас тут готовят, — мурчит этот довольный кот.
— Знаю, — отвечаю я и притягиваю тарелку к себе.
Мы едим молча какое-то время. Только приборы, жевание и довольные взгляды Игната в мою сторону.
— Ну и что? Ты решил? — вдруг говорит Игнат.
— На счет школьной дискотеки?
— Ага.
— Не знаю, — отвечаю честно. — Но завтра я точно иду с Владой выбирать платье, потому что все ее подруги заняты и мама тоже.
— Оу, забавно, — хмыкает он.
— А ты? — поднимаю на него взгляд.
— Обижаешь, — ухмыляется он. — Конечно пойду. Кто же бухло пронесет, как не я.
— Ну да, ну да, — ворчу. — И тебе советую пойти. Когда мы еще будем на школьной дискотеке?
— Да в любое время, если школьный совет захочет, — глухо отвечает он.
Игнат вдруг достает телефон, что-то быстро набирает и поворачивает экран ко мне.
— Власова завтра не будет.
— Откуда ты знаешь?
— От Бяши, — ухмыляется он. — Оказывается, наш Игорек любит за гаражами с его дружками зависать. Вот и поделился.
— И что с того?
— И то! — оживляется он. — Это значит, что ты сможешь пригласить Вронскую на танец!
— Она не пойдет со мной, — говорю тихо. — Я уже пытался. Не раз.
— Рома, не будь сыклом, — ворчит он. — Если Тимура не будет, у тебя больше шансов.
— Да ему плевать, — выдыхаю я. — И ей тоже.
— Плевать тебе должно быть, — бурчит он. — Главное — что это значит для тебя.
— Вот именно. Для меня это слишком много значит, — признаюсь. — Настолько, что я, блять, обосусь от радости, если она согласится.
Я закрываю лицо ладонью.
Игнат смеется.
— Только не при ней, — ржет он. — Ладно, Ромыч. Не хочешь прокатиться?
— А ты на чем?
— Увидишь, — хмыкает он, поднимаясь.
— Ну что, детка! — визжит Игнат, резко разворачиваясь ко мне лицом прямо посреди тротуара. Он делает несколько шагов назад, чуть не спотыкаясь о бордюр, и распахивает руки так широко, будто собирается обнять весь этот ебучий город. — Я весь твой! — орет он на всю улицу, наплевав на прохожих. — И я до ужаса хочу тебя!
Я невольно фыркаю, губы сами растягиваются в ухмылке.
— Скорее до усрачки, — бросаю я, качнув головой.
Игнат, будто только этого и ждал, начинает идти вперед, подпрыгивая, крутясь вокруг своей оси, напевая какую-то бессмысленную чушь, размахивая руками. Он выглядит как человек, у которого в голове вечный фейерверк — и он абсолютно неуправляемый.
Мне всегда казалось, что им кто-то движет.
Не логика и не здравый смысл — а дебилизм.
— Ты же вроде не пил, — хмыкаю я, ускоряя шаг, чтобы его догнать.
— Чтобы быть в настроении, не нужно пить, — отвечает он легко, даже не оборачиваясь, и внезапно хватает меня за руку, резко тянет в сторону.
Я спотыкаюсь, матерюсь сквозь зубы, но позволяю себя утащить.
— Зачем мы идем на парковку? — поворачиваюсь к нему, когда он отпускает мою руку и начинает идти задом, не сводя с меня глаз. — Что ты делаешь?
Я едва успеваю договорить, как этот хмырь расплывается в довольной, почти детской улыбке и театрально тыкает обеими руками влево.
— Та-да-да-дам! — торжественно заявляет он и хлопает в ладоши.
Я перевожу взгляд.
Черная машина. Тонированная, блестящая, ухоженная. Не из дешевых — это видно сразу. Такая, рядом с которой хочется невольно выпрямить спину и задуматься, не перепутал ли ты парковку.
— Ты че, опять машину угнал? — бросаю я, прищурившись.
— Ну че значит угнал? — лыбится он и пафосно жмет кнопку на ключе. Машина коротко пикает, фары моргают. — Одолжил.
Я качаю головой, усмехаясь, и подхожу ближе.
Этот человек неисправим.
Игнат садится за руль, хлопает дверью, а я обхожу машину и устраиваюсь рядом. Салон загорается мягким светом — все внутри выглядит так, будто стоит больше, чем вся моя жизнь.
— Сука, Ромыч! — вопит Игнат, почти пища от восторга. — Я себе такую куплю, вот увидишь!
— Ага-ага, — киваю, давясь смешком. — Купит он.
— Не начинай, — он слегка толкает меня в плечо, заводит двигатель и выруливает на дорогу.
И тут же — музыка. Громко. Слишком громко.
— Знаешь ли ты, вдоль ночных дорог! — орет Игнат так, будто собирается пробить динамики голосом.
Мне кажется, еще чуть-чуть — и стекла треснут, а машина взлетит к чертям.
— Да боже... — вздыхаю я, отворачиваясь к окну.
— И в январе пусть бьется серый дождь к нему в окно! — не унимается он.
Я уже надеюсь, что он заткнется, но нет.
— Пусть обнимает не меня, но помнит все равно! — он поворачивает голову и смотрит на меня.
— Все ровно... — тихо подпеваю я, сам не замечая, как втягиваюсь.
— Да, давай, Ромка! — улыбается он. — А за окном сжигает фонари проклятый дождь!
Он не поет — он реально проживает это. Как будто каждая строчка ему под кожу заходит.
— Мой нежный мальчик, ты прости меня за эту дрожь, — продолжаю я, повернувшись к нему.
— И пусть сквозь слезы прошептала тихое "Прощай..." — тянет он так, будто закончил консерваторию.
Я смеюсь, тянусь к магнитоле и убавляю громкость.
— Зачем тебе машина вдруг понадобилась?
Игнат крепче сжимает руль. Его плечи чуть напрягаются. Он смотрит только на дорогу.
— У меня, короче, свидание сегодня, — признается он.
— С кем?! — выдыхаю я, реально охренев.
— С девушкой, — он поворачивается ко мне и улыбается. — Кажется, сегодня у меня будет секс.
— Оу, даже не сомневаюсь, — закатываю глаза. — Но с какой именно?
— Она не из нашей школы, — пожимает плечами. — Ты ее не знаешь.
— Имя-то хоть есть?
— Аня. Если не ошибаюсь.
Он на секунду замолкает, будто что-то прикидывает в голове, и потом резко добавляет:
— Слушай, Ромыч.
Я поворачиваюсь к нему, инстинктивно напрягаясь. В его голосе появляется что-то слишком серьезное для обычной болтовни. Устремляю взгляд в его глаза, ловлю отражение дороги в темных зрачках.
— Ты умеешь делать куннилингус?
Я ахаю. Реально ахаю, как идиот, потому что мозг просто зависает. Воздух будто вылетает из легких.
— Что делать? — переспрашиваю я, нахмурив брови, будто он только что заговорил на другом языке.
— О боже... — ворчит он раздраженно. — Куни умеешь делать? — уточняет он.
Он тяжело вздыхает, отпуская одну руку от руля, и зарывается пальцами в волосы, взъерошивая их еще сильнее.
— Языком по женской киске водить умеешь?
— Что за вопросы у тебя такие неуместные? — огрызаюсь я, чувствуя, как уши начинают гореть.
— Умеешь или нет? — давит он, не глядя на меня.
— Я такой хуйней не занимаюсь, — отрезаю резко, отвернувшись к окну.
— Да ну тебя, — усмехается Игнат и возвращает взгляд на дорогу. — Я думал, ты первый в очереди за этим стоишь.
— Зачем тебе это вообще? — бурчу я, раздраженно барабаня пальцами по колену.
— Хочу попробовать, — пожимает он плечами так легко, будто речь идет о новом вкусе мороженого. — Вот и решил узнать, что к чему. — цокает языком и тут же, словно переключая тему: — А ты... Кстати, слышал, что Бяша с Катей наконец-то в люди выйдут? Вместе.
Он ухмыляется, явно предвкушая зрелище.
— Хочу уже на это побыстрее посмотреть.
— И я хочу, — отвечаю я тише, подпирая щеку рукой и утыкаясь локтем в стекло. — Хоть кому-то везет в отношениях.
Машина на секунду наполняется тишиной.
— До сих пор поверить не могу, — говорит Игнат, — что ты всерьез сказал, что хочешь жениться на Вронской.
— Не только жениться, — усмехаюсь я, чувствуя, как внутри все сжимается и одновременно греется.
— Да-да, и иметь от нее детей, — смеется он, сворачивая за угол. — Ну и как будут звать ваших детей?
— Когда родятся — узнаешь, — отвечаю, откинувшись на спинку кресла и скрестив руки.
Я смотрю на него пристально, будто решаясь на что-то важное.
— Пообещай, что будешь крестным отцом моей дочери.
— Дочери? — он смеется, бросая на меня взгляд. — Далеко ты зашел, дорогой.
Я улыбаюсь, приподнимая уголок губы. Губы пересохли, и я машинально облизываю их, потом вытягиваю руку вперед.
— Поклянись, — требую, сгибая все пальцы, кроме мизинца.
Игнат смотрит сначала на мизинец, потом на меня. Издает короткий смешок, но улыбка с лица не сходит. Он переплетает свой палец с моим и сжимает.
— Обещаю, — говорит он мягче, чем обычно. — Будущий папочка.
— Иди к черту, — фыркаю я, убирая руку и отворачиваясь к окну. — Во сколько у тебя свидание?
— В пять, — коротко отвечает он, сворачивая на улицу, где я живу. — Прости, зайчонок, но мне еще домой заехать нужно.
— Нахрена ты вообще меня позвал? — бурчу я. — Заказал словно девчонку на два часа и уехал к другой на свиданку?
— Вообще-то почти что на три, — ухмыляется он. — Я уже говорил, что соскучился по тебе. Ты же знаешь, как мне тебя не хватает.
Я хмыкаю, когда мы подъезжаем к моему дому.
И тут я вижу Аделину и Тимура.
Они целуются, и в этот момент все внутри меня резко переворачивается. Горло сжимает так, будто туда засунули кулак.
Тошнота накрывает мгновенно.
Я рывком открываю дверцу, высовываюсь наружу — и меня выворачивает. Горько и мерзко, даже до слез.
— Ромыч, ты как?! — тревожно спрашивает Игнат.
— Ужасно, — выдыхаю я, вытирая рот рукой.
Я поднимаю взгляд. Аделина чмокает Тимура в щеку, улыбается — и уходит в дом. Тимур еще пару секунд смотрит ей вслед, потом разворачивается и идет прочь.
— Спасибо, что подвез, — говорю я, выходя из машины. — Удачно тебе потрахаться.
— Спасибо, — улыбается он криво. — Я бы поцеловал тебя на прощание, но я что-то брезгую.
— С каких пор ты брезгуешь мной?
Он закатывает глаза.
— Ладно, Ромка. Надеюсь, увидимся в пятницу на дискотеке.
— Давай.
Я закрываю дверцу, машу рукой. Игнат уезжает.
А я иду домой. Хорошо, что хоть недалеко остановил.
Я подхожу к дому и открываю дверь.
В лицо тут же бьет теплый воздух. Домашний. Пахнет выпечкой, чем-то сладким, уютным. Так пахнет только здесь. Так пахнет «все хорошо», когда внутри ни хуя не хорошо.
Мама выходит из кухни и замечает меня, стоящего у прохода. Она останавливается, вытирая руки о полотенце, смотрит внимательно — не пристально, не с подозрением, а по-матерински. Будто сразу чувствует, что со мной что-то не так, но не лезет.
— О, Рома, привет, — говорит она мягко. — Как погулял с Игнатом?
Я дергаю плечом, машинально тянусь к молнии кожаной куртки.
— Отлично, — мямлю, даже не глядя на нее.
— Стой, не снимай, — вдруг говорит мама и тут же разворачивается обратно на кухню.
Я застываю посреди прихожей. Руки зависают в воздухе. Уже знаю, блять. Уже понимаю, к чему все идет. Через секунду она возвращается — с пирогом. Круглым, аккуратным, еще теплым. Я закатываю глаза так сильно, что аж виски ноют.
— Только не говори...
— Да! — радостно восклицает мама. — Ты отнесешь его тете Ирине и скажешь, что я все-таки попробовала сделать его по рецепту ее мамы.
— Ее мать ненавидит печь пироги, — ворчу я, перехватывая блюдо поудобнее. — Мы с Аделиной как-то отравились, если ты забыла.
— А ну не ворчи, — цокает мама. — И скажешь ей, что я сегодня к ней зайду.
— А ты не можешь это сказать, когда сама пойдешь? — не сдаюсь я, уже заранее зная ответ.
Она сует мне пирог в руки, будто ставит точку.
— Не могу. У меня печенье печется. С шоколадной крошкой. Твои любимые!
— Конечно... — выдыхаю я. — Но за рецепт сама скажешь!
Я открываю дверь и выхожу, аккуратно придерживая этот чертов пирог, будто он не просто выпечка, а какая-то важная миссия. Перехожу дорогу, сначала стучу — тишина. Тогда жму на звонок.
Дверь открывает тетя Ирина.
— Ромочка! — улыбается она и тут же обнимает меня так, что я едва не роняю пирог. — Привет, мой мальчик!
Она отстраняется, целует меня в обе щеки и снова улыбается.
— Не стой на пороге, проходи, — подталкивает меня внутрь.
— Я ненадолго, — говорю я. — Мама пирог передала.
— А сама почему не пришла? — спрашивает она, забирая пирог и внимательно глядя на меня.
— Сказала, что позже зайдет, — отвечаю я.
Мы идем на кухню. Я сажусь за стол. Тетя Ира режет пирог, ставит чайник.
— Как у тебя дела? — спрашивает она, наливая чай. — Все хорошо?
Я подношу чашку к губам, делаю глоток. Горячо. Чуть обжигает.
— Да. Все нормально, — улыбаюсь. — В школе тоже.
— А на любовном фронте? — осторожно улыбается она.
Я усмехаюсь и отвожу взгляд.
— Вы же знаете...
Она кладет ладонь поверх моей руки, сжимает мягко, по-матерински. Хочет что-то сказать — я это чувствую. Но тут слышится скрип лестницы.
Я оборачиваюсь.
Тимур.
Он спускается, поправляя свитер. Волосы чуть взъерошены, лицо расслабленное, довольное. Не должно быть так. Он же уходил. Я видел.
— Ты уже уходишь? — спрашивает тетя Ирина.
— Да, — коротко отвечает он.
Он бросает на меня взгляд. Быстрый. Хитрый. Сука.
— Я, наверное, тоже пойду, — бормочу я, делая последний глоток чая.
— Может, еще останешься?
— Спасибо, теть Ир, но я правда пойду.
В прихожей она обнимает меня на прощание.
— Заходи еще, Ромочка.
— Постараюсь.
Я выхожу и тут замечаю — Тимур за углом дома. Смеется. С кем-то говорит. Я подхожу ближе и выглядываю.
Аделина.
Она на балконе, обхватила перила, смеется так искренне, что у меня сводит челюсть. Тимур тянется к ней, встает на носки. Она наклоняется. Их пальцы почти касаются.
— Почти дотянулась, — смеется она.
— Если бы дотянулся — забрал бы тебя к себе, — улыбается он. — Я люблю тебя.
— И я тебя, — отвечает она тихо. — Очень.
Мои уши скоро завянут.
— Приветики, — раздается голос у самого уха.
Я дергаюсь.
— Артем, ты баран?! — шиплю. — Нахуя подкрадываешься?!
— Это ты тут под моим домом шпионишь, — фыркает он.
— Не ори, идиот, — рявкаю, прижимая палец к губам.
Он выглядывает из-за угла.
— Ну надо же, — щурится. — Сладкая парочка.
— Отвали, — бросаю я и иду к дороге.
— Да не кисни, — ухмыляется Артем. — Сегодня они точно не трахаются. Папа дома.
— Заткнись, — бурчу я, переступая бордюр.