Глава 16
— Этот подонок так странно на меня сегодня смотрел, — возмущается Влада, глядя на свое отражение в зеркале.
Она стоит, чуть подавшись вперед, опираясь ладонью о край комода. Волосы накручены на бигуди, из-за чего голова кажется чуть больше обычного, смешная и злая одновременно. Брови сведены к переносице, губы приоткрыты — она аккуратно, почти ювелирно ведет коричневым карандашом по их контуру. Рука напряженная, движения точные, медленные. Видно, что она старается.
— Смотрел так, будто я ему что-то должна, — продолжает она, не оборачиваясь. — Прям мерзко.
Я лежу на кровати, растянувшись во весь рост, животом вниз, подбородок упирается в подушку. В руках книга — явно не из тех, что я бы купил себе сам. Слишком... откровенная. Бумага чуть шершавая, страницы пахнут типографией и чем-то сладковатым.
— Скажи Игнату, — лениво тяну я, не поднимая глаз, — он может ему глаза выколоть. Если захочет.
Перелистываю страницу, слышу характерный сухой шелест бумаги. Перекатываюсь на спину, закидывая ногу на ногу, книга поднимается выше лица, почти закрывая его.
— Мне вот очень интересно, — протягиваю я, делая паузу и выглядывая из-под книги, — у кого ты взяла эту книгу?
Влада замирает.
Прямо замирает — как будто ее поставили на паузу. Карандаш зависает в воздухе в сантиметре от губ. Она медленно моргает, потом аккуратно опускает карандаш на поверхность комода.
— Книгу?... — переспрашивает она слишком спокойно.
Следующая секунда — и она срывается с места.
— ОТДАЙ!
Она почти прыгает на кровать, колени ударяются о матрас, руки тянутся ко мне. Я успеваю прижать книгу к груди, смеясь.
— Не-а!
Она наваливается на меня всем весом, тянет за руки, за запястья, пытается вырвать книгу, пыхтит, ругается сквозь зубы. Локтем задевает мне грудь, коленом — бедро.
— Отдай, я сказала!
— Ага, щас, — фыркаю я, уворачиваясь. — Сама же спалилась.
Я не выдерживаю — смеюсь вслух, громко, почти истерично. В какой-то момент специально выпускаю книгу из рук, она падает на пол с глухим шлепком.
И тут же хватаю Владу за ребра.
— А-А-А! — она визжит, выгибаясь. — РОМ, СУКА!
Сегодня ей особенно не повезло. На ней короткий розовый топ, весь покрытый блестками и тонкими серебристыми полосами. Ткань едва прикрывает живот, и мои пальцы скользят прямо по теплой коже. Она извивается, пытается отбиться, смеется и злится одновременно.
— Ты говнюк! — бурчит она, наконец вырываясь и отползая в сторону.
Она садится, тяжело дыша, потом резко отворачивается и обиженно скрещивает руки на груди.
— Это вообще-то не я читаю. Это ты.
— Ага-ага, — я все еще смеюсь, — а порнушка, значит, просто мимо проходила?
Влада резко поднимается с кровати.
— Она не моя! — возмущается она, поправляя топ и одергивая юбку.
— Но у тебя она есть, — я приподнимаюсь на локтях и улыбаюсь хитро, криво. — У кого взяла?
— А тебе все скажи, — фыркает она. — У девочки из класса.
— У вас там что, секта секса? — хохочу я, садясь на кровать.
— Нет! — цокает языком Влада. — Отвали.
Я наблюдаю, как она подходит к шкафу, открывает дверцу, начинает перебирать вещи. Движения резкие, раздраженные. Она вытаскивает белую куртку, смотрит на себя в зеркало, наклоняет голову, оценивая макияж.
— А куда ты такая размалеванная собралась? — хмурюсь я.
— Девочки пригласили в кафе. За компанию, — она улыбается своему отражению. — Кстати... одолжи кожанку.
— Не-а.
Подушка летит мне прямо в лицо.
— Ай! — смеюсь. — Ладно-ладно! Дам. Подвезти? Уже восемь.
— Было бы неплохо, — хмыкает она, хватая сумку.
— Забрать?
— Не знаю. Позвоню, если что.
Я встаю, выхожу из комнаты за курткой.
Остановившись возле магазина, я глушу мотоцикл.
— Позвонишь мне, — бросаю через плечо.
Она перекидывает ногу, слегка задирая юбку, потом одергивает ее, оглядывается по сторонам.
— Хорошо, — закатывает глаза. — Со мной все будет в порядке. Обещаю.
Она наклоняется, обнимает меня одной рукой за шею.
— Пока.
— Давай.
Я сажусь на мотоцикл. Завожу двигатель.
И почти сразу понимаю — еду как не в себе.
Газ жму сильнее, чем нужно. Обгоняю машины, не особо задумываясь. В голове шумит, внутри — странная тревога, липкая, неприятная, будто что-то вот-вот пойдет не так.
Телефон начинает жужжать в кармане куртки.
Я стараюсь не обращать внимания. Но он не затыкается.
Я сворачиваю за поворот, резко торможу.
— Да сука, заебали...
Сдергиваю перчатки, достаю телефон.
Двадцать пропущенных.
Три сообщения.
Открываю чат.
«Привет, Ромчик, пацэлуй мой бомчик»
Я медленно выдыхаю.
— Пьяный мудак...
Нажимаю вызов.
Гудки тянутся долго. Слишком долго. Я успеваю снова натянуть перчатки, прислониться плечом к мотоциклу и раздраженно пнуть камешек носком ботинка.
— Ну давай же... — бормочу себе под нос.
Наконец щелчок.
— Че тебе надо, пидорас? — говорю сразу, без приветствий.
— Че ты сразу обзываешься... — тянет он жалобно, голос вязкий, будто язык у него ватный. — Это неприятно...
Я прикрываю глаза и медленно считаю до трех.
— Это вообще-то комплимент, — цокаю языком. — Ты мне скажи: срочно или ты просто опять решил поплакать в трубку?
На том конце слышно тяжелое дыхание, где-то на фоне грохочет музыка, будто динамик прямо рядом с микрофоном.
— Приезжай ко мне... пожалуйста... — он всхлипывает, и от этого «пожалуйста» у меня внутри что-то неприятно екает. — Мне так хреново... башка раскалывается... Я соскучился...
Я открываю глаза, смотрю на дорогу. Фары машин проезжают мимо, оставляя полосы света.
— Ты дома? — спрашиваю, уже понимая, что все равно поеду.
— А где ж мне еще быть? — он хохочет, и этот смех кривой, больной.
— Я сейчас приеду, — коротко говорю я.
Сбрасываю вызов, сажусь на мотоцикл и разворачиваюсь.
Дорога до его дома пролетает будто в тумане. Я жму газ сильнее, ветер бьет в лицо, мысли скачут. Где-то на заднем плане все равно зудит тревога за Владу, но я загоняю ее глубже. Потом разберусь. Сейчас — Игнат.
Когда подъезжаю к дому Чернецкого, я ахуеваю.
Музыка долбит так, что вибрация чувствуется в груди. Окна светятся все, без исключения, в каждом — тени, движения, мелькание тел. Крики, смех, кто-то орет слова песни, не попадая ни в одну ноту.
— Что... блять... происходит?.. — вырывается у меня.
Я паркую мотоцикл сзади дома, почти вплотную к забору, оглядываюсь — вдруг сегодня ночь особенно «удачная» для воров. Потом перепрыгиваю через забор, цепляясь курткой, тихо матерюсь и иду к входу.
Реально. Музыка долбит так, будто у Чернецкого внутри поселился ебучий рейв. Я слышу как кто-то, походу, уже блюет где-то в кустах.
Жму на звонок.
Раз.
Два.
Три.
Переминаюсь с ноги на ногу, постукиваю носком по порогу.
Наконец — щелчок замка.
Дверь распахивается.
— РООООООМА! — орет Игнат так радостно, что мне хочется тут же захлопнуть ее обратно. — Дорогооой мой!
Он улыбается во весь рот, белые зубы режут глаза, и сразу же распахивает руки. Я не успеваю отреагировать — он почти падает на меня, обвивая шею, всем весом наваливаясь вперед.
— Ебать... — выдыхаю я, удерживая его. — От тебя несет, как от винного завода.
— Я скуча-а-а-ал... — тянет он, утыкаясь мне куда-то в плечо.
Перегар от него такой, что слезы наворачиваются. Он обвил мою шею, как змея, чуть согнувшись, я машинально придерживаю его за талию, чтобы он не рухнул.
— Как я по тебе скучал... — почти шепчет он.
— Да я вижу, — хлопаю его по спине. — Ты вообще стоять можешь?
Он выпрямляется, покачиваясь, хватает меня за щеки ладонями, всматривается в лицо, будто проверяет, настоящий ли я. Его голубые глаза мутные, стеклянные, зрачки расширены.
И вдруг он наклоняется ближе.
Слишком близко.
Я не успеваю отстраниться — он чмокает меня в щеку, почти задев угол губ. Тепло, влажно, неприятно.
Он отстраняется и довольно улыбается.
— Ты реальный... — говорит он с каким-то странным восторгом.
— Ты пьяный идиот, — бурчу я, вытирая щеку тыльной стороной ладони.
— Пошли! — он хватает меня за руку и тянет внутрь.
Я переступаю порог — и сразу в нос бьет запах алкоголя, пота и сладких духов. В гостиной пиздец.
Люди повсюду.
Кто-то спит, раскинувшись на полу.
Кто-то сидит, уставившись в одну точку.
Кто-то валяется на диване, обняв подушку.
Музыка орет из колонок, свет мигает, бутылки валяются под ногами.
— Че ты здесь устроил? — спрашиваю я, стараясь не наступить на чью-то руку.
— Прости, Ромчик, — бормочет он, запинаясь. — Что не сказал тебе про свою скромную вечериночку...
Он вдруг замирает, хмурится.
— Или я говорил?... — оборачивается ко мне.
Я молча качаю головой.
— А, ну ладно, — отмахивается он и тянет меня дальше.
Он усаживает меня на диван, хватает с пола бутылку виски и чей-то грязный стакан. Долго смотрит на стакан, вертит его в руках, морщится — и в итоге протягивает мне только бутылку, а стакан ставит обратно.
Я беру бутылку, откидываюсь на спинку дивана, делаю два неохотных глотка. Горло обжигает, внутри становится теплее, но легче — ни хрена.
Игнат тем временем хватает подушку с пола, кладет мне на колени и сам устраивается на диване, сбросив какого-то парня, укладывает голову мне на ноги, вытянув свои ноги в сторону.
— Ты охуел? — тихо спрашиваю я.
— Удобно... — бурчит он, закрывая глаза.
Я осматриваюсь. В комнату заходит какой-то парень, делает два шага — и просто падает лицом в пол. Почти сразу начинает храпеть.
— Зачем ты меня позвал? — спрашиваю, глядя на этот цирк.
— Тут, короче, такое дело... — начинает Игнат.
И замолкает.
Я поворачиваю голову в ту сторону, куда уставился он.
И у меня зрачки расширяются.
По комнате идет Бяша.
Он шатается. В руке бутылка. И он... голый.
Просто. Голый. Без ничего.
— Нихуя себе у него хер... — бормочет Игнат.
Я резко накрываю ему глаза ладонью.
— Бяша, ты че, ебанулся?! — рявкаю. — Иди оденься, долбоеб!
— А? — он тупо поднимает голову. — Че?...
— ОДЕНЬСЯ, — повторяю сквозь зубы.
Игнат умудряется сделать щелку между моих пальцев.
— Вот это х...
Я зажимаю ему рот.
— ЗАТКНИСЬ.
— Пидоры... — бурчит Бяша и кое-как бредет обратно.
Я выдыхаю, убираю руку.
— Так что за дело? — спрашиваю, стараясь не смотреть на этот бардак.
Игнат молчит. Его взгляд уходит куда-то в сторону.
— Эй... — толкаю его коленом. — Ты меня слышишь?
— Слышу... — бормочет он.
И тут я слышу голос.
— Сука, Игнат, убери уже этих бомжей.
Меня будто током бьет.
Я медленно поворачиваю голову.
И ебать меня в рот.
Аделина стоит в проеме гостиной, будто случайно, будто она здесь вообще ни при чем. Но весь воздух сразу меняется. Как если бы кто-то выкрутил ручку громкости у реальности — и стало слишком громко внутри меня.
На ней широкая черная футболка, явно не ее — плечи сползают, ворот растянут, ткань висит свободно, будто прячет ее от всего мира. Снизу — черные шорты или боксеры, я не сразу понимаю. Ноги голые, длинные, уверенные. Она стоит босиком, пальцы ног чуть поджаты, будто пол холодный.
Волосы растрепаны. Не «красиво растрепаны», а по-настоящему — как после долгого дня, алкоголя, смеха и усталости. Пряди падают на лицо, она лениво откидывает их назад движением головы.
— Хватит пялиться... — говорит она, уже тише.
Голос у нее хрипловатый, не сонный, а именно уставший. Такой, от которого внутри что-то неприятно тянет.
Игнат мгновенно оживляется.
— О-о-о, Аделиночка... — тянет он, растекаясь по дивану. — Красавица моя...
Я бросаю на него взгляд и пинаю ногой в плечо.
— Еще раз так скажешь — я тебе зубы пересчитаю, — говорю сквозь зубы.
Аделина переводит взгляд на меня.
И задерживается.
Не быстро. Не мельком. Она смотрит.
Прямо в лицо. Спокойно. Изучающе. Как будто оценивает, в каком я сегодня настроении, насколько опасен, насколько ей плевать.
— Ты чего тут? — спрашивает она.
Не «привет».
Не «рада видеть».
Просто — чего.
— Она тоже здесь? — спрашиваю я у Игната, не отрывая от нее глаз.
— Ага, — хохочет он. — И ее парень тоже.
Слова «ее парень» режут слух. Как наждачкой по нерву.
Аделина закатывает глаза, делает шаг вперед. В руке у нее бутылка пива. Она подносит ее к губам и делает длинный глоток. Несколько капель срываются, бегут по подбородку. Она вытирает их тыльной стороной ладони, даже не глядя.
— Он спит, — говорит она. — Я тоже пойду.
Она ставит бутылку на пол, чуть не промахнувшись, приседает, теряет равновесие, тихо смеется сама над собой. Потом поднимается.
— Игнат, — поворачивается к нему, — занесешь мне одеяло? А то у меня желания рыться у тебя в комнате вообще нет.
И разворачивается, уходя.
Вот так просто.
Будто меня здесь нет.
Я смотрю ей вслед дольше, чем нужно.
— Она тоже здесь?... — повторяю я, уже тише, больше себе.
— Ну да, — пожимает плечами Игнат. — А че такого?
Я резко перевожу взгляд на него.
— Почему ты мне не сказал?
— Ты не спрашивал, — ухмыляется он.
— А то, что она в трусах по твоему дому ходит, тебя вообще не ебет? — я встаю, голос становится ниже.
— Да успокойся ты, — фыркает он. — Она всегда так ходит. У нее под юбкой всегда шорты, а футболку могла у Тимура взять. Они у меня на ночь остаются, как и половина этой бригады.
— Хорошо, что ты уже у нее под юбкой был, — выплевываю я.
— Закройтесь... — бурчит кто-то из угла. — Спать мешаете...
Игнат смеется, тянет ко мне руку.
— Ну давай, зайчик, пойдем спатки... — его голос звучит мутно, с таким скрипучим оттенком усталости.
Я смотрю на часы.
Десять.
— Я домой, — говорю жестко. — Мне Владу забирать.
Игнат встает... и тут же падает. Я машинально ловлю его, иначе он бы впечатался лицом в пол.
— Мне позвонить надо, — бросаю я.
Я тащу его к лестнице, он волочится, как мешок с картошкой. Достаю телефон, набираю Владу.
Гудки.
Долго.
Слишком долго.
— Да, братишка, — голос... ну он какой-то. Не просто уставший. Глуховатый, тянущийся, вязкий, как у меня самого после ночи... как будто я, когда бухаю всю ночь.
Меня прошивает холодом.
— Ты что, пьяная? — спрашиваю резко, даже не сразу понимая, что моя рука сжала Игната за ребро так сильно, что он дергается и тычет меня локтем в бок, мол, ослабь хватку, придурок.
— Я? — ее голос становится глубже, громче, будто она специально делает его увереннее. — Конечно нет. Трезвая как стекло.
— Стекло не может быть трезвым, — ворчу злым, сдержанным тоном, глядя куда-то в пустоту перед собой.
— Может, — она вздыхает, и на фоне этого вздоха я отчетливо слышу смех. Чужой. Мужской. Несколько голосов сразу. — Не будь такой занудой, Ромашка.
У меня внутри что-то щелкает.
— Я сейчас приеду за тобой.
Я уже тащу Чернецкого за собой по лестнице, он спотыкается, цепляется ногами за ступени.
— Где ты, блять, находишься? — спрашиваю на нервах, почти рыча.
— Парень, с твоей сестрой все хорошо, — вдруг раздается в трубке грубый, чужой голос.
Я резко останавливаюсь. У меня темнеет в глазах.
— Мы ее домой отведем.
— Я тебя сейчас, блять, отведу, — рявкаю я, сжимая телефон так, что пальцы побелели. — Дай Владе трубку. Сейчас же.
Тишина.
Секунды тянутся, как резина. В голове уже прокручиваются самые хреновые варианты.
— Ром, не волнуйся, — наконец слышу ее голос. Он звучит спокойнее, мягче. — Я почти дома. Все, не звони мне. Люблю тебя.
Она чмокает губами — коротко, быстро — и сбрасывает трубку.
Я злобно выдыхаю. Медленно опускаю взгляд.
Игнат волочится за мной, как полумертвый, ноги заплетаются, плечи обвисли. Я подтягиваю его ближе к себе, подхватываю под руку и останавливаюсь перед его комнатой.
Я надеюсь, там никто не трахается или уже оттраханный лежит.
Комната пустая. Кровать застеленная. Ну и славно.
Я укладываю этого слона на кровать, почти сам не падая вместе с ним — он внезапно хватает меня за плечи, удерживая.
Игнат тянет руки к подолу своей футболки, морщится, возится с тканью и тянет ее вверх.
Я наклоняюсь и помогаю. Футболка слетает, я кидаю ее на стул возле письменного стола и поворачиваюсь к нему.
Он лежит, уставившись в потолок, руки раскинуты, дыхание тяжелое.
— Помоги штаны снять, я уже заебался, — ворчит он недовольным тоном.
— Да блять...
Я подхожу к кровати и неохотно тяну руки к его ремню. Игнат тут же заливается своим дурацким смехом, громким и совершенно не к месту.
— Ну слушай, — хохочет он, — это могло мне только присниться.
— Закройся, — рявкаю я. — Ты мог и сам это сделать.
— Я даже сесть на задницу не могу, поясница не работает.
Я расстегиваю ремень, иногда бросая на него взгляд. Судя по всему, ему это даже нравится. Хотя чему здесь удивляться? Это же Игнат.
Не зря же нам в школе когда-то дали эти ебаные клички.
Пизданутый брюнет и сексуальный блондин.
Хуйня та еще.
Я расстегиваю пуговицы и ширинку, спускаю его штаны и кидаю их на пол.
Игнат тут же укутывается в одеяло и смотрит на меня мутным, ленивым взглядом.
— Отнеси одеяло Аделине, — говорит он. — Голубое. В шкафу.
Я молча достаю одеяло.
— Где они?
— В родительской.
Я закрываю глаза на секунду.
— Просто охуенно...
И выхожу в коридор.
Иду медленно. Каждый шаг отдается в голове. Голоса снизу раздражают. Музыка все еще орет.
Я подхожу к двери.
Не стучу.
Открываю.
И застываю.
Аделина сидит на кровати, склонившись над Тимуром. Он спит. Дышит ровно. Она гладит его по лицу — бережно, кончиками пальцев. В ее взгляде — что-то теплое, мягкое, чего я никогда не видел, когда она смотрела на меня.
Она наклоняется и целует его в лоб.
Что-то внутри меня ломается.
— Я принес одеяло, — говорю я глухо.
Она вздрагивает, резко оборачивается.
— Ты охуел? — шипит она. — Стучать не учили?
Она подходит и резким движением хватает одеяло с моих рук. Ткань шуршит, выскальзывает из пальцев, и мне приходится отвести взгляд — от ее длинных, голых ног к лицу. Я успеваю поймать этот короткий миг раздражения в ее глазах, будто она сама злится не только на меня, но и на то, что я вообще это заметил.
— Не пялься, придурок.
Аделина не сильно ниже меня. Она вообще высокая — не из тех девчонок, которые теряются рядом. Где-то сто семьдесят пять — сто семьдесят семь, если память не врет. При моих ста восьмидесяти семи разница чувствуется, но не так, чтобы сверху вниз. Почти на равных. Батя у нее вообще под сто девяносто, мамка тоже высокая — короче, великаны. И стоит она сейчас прямо, упрямо, будто нарочно подчеркивает это.
— А если буду, тогда что? — усмехаюсь я, специально растягивая слова, намеренно провоцируя.
Она щурится, губы сжимаются в тонкую линию.
— Я тебе в лицо плюну, — ворчит она, не повышая голоса, но с таким тоном, что я прекрасно понимаю: не шутит, но не сделает этого.
— Ага, конечно, — вырывается у меня насмешливо, почти автоматически.
Аделина разворачивается ко мне спиной, и я, даже не пытаясь это скрыть, опускаю взгляд ниже, чем следовало бы. Просто потому что могу. Просто потому что знаю — она почувствует.
И чувствует.
Она резко оборачивается.
— У тебя глаза выпадут и член отсохнет, если будешь сильно пялиться, — возмущается она, почти шипя.
Я криво улыбаюсь, не отводя взгляда.
— Не бойся, принцесса, не отсохнет.
Она фыркает, раздраженно, зло, будто этим звуком пытается стряхнуть с себя мое присутствие.
— Иди вон на Злату пялься. — пауза. — Тебе же так было хорошо, когда она твой член под столом массировала.
— Что?! — я не сильно повышаю голос, но внутри все резко вскипает.
Я делаю шаг к ней и обхватываю ее за шею — не сдавливая, а скорее перехватывая, контролируя дистанцию — и меняюсь с ней местами. Теперь она зажата мной, ее спина упирается в дверь, холодное дерево чувствуется даже сквозь ткань. Я смотрю ей прямо в глаза, в эти злые, упрямые глазницы, не мигая.
— То! — говорит она чуть громче и толкает меня в грудь одной рукой, показывая, чтобы я отступил.
Я не отступаю.
— А ты думал, что я не видела, как она, блять, своими ластами тебя под столом ласкала? — слова вылетают резче, быстрее. — Бедняга... а как он глазел на меня, подумав, что это я его удовлетворяла!
Она толкает меня уже двумя руками в грудь, раздраженно вздыхая, почти рыча. Но я все еще стою на месте, нависая, не давая ей пространства.
— Я тебя в яйца сейчас пну, — угрожающе шипит она.
Я успеваю только усмехнуться — коротко, самоуверенно.
И зря.
Аделина резко поднимает ногу и не сильно, но достаточно точно бьет меня между ног. Воздух вылетает из легких, тело реагирует мгновенно. В голове вспыхивает воспоминание, как в прошлый раз я чуть не сдох после ее удара.
Я убираю руку и отхожу, слегка сгибаясь, делая шаг назад.
— Не будь таким самоуверенным, Рома.
Я резко поднимаю на нее взгляд.
— Кто бы, блять, говорил, — плевком вырывается изо рта.
— Уходи отсюда, — она открывает дверь и кивает в сторону коридора. — У меня здесь парень спит. Не хочу, чтобы ему мешали спать твои идиотские разговоры.
Я выпрямляюсь, молча выхожу из комнаты. Дверь закрывается сразу же, почти демонстративно.
— Хотя бы спасибо сказала, за то, что одеяло принес, — говорю я уже двери.
Ответа, конечно, нет.
Я выдыхаю, прислоняюсь спиной к стене и медленно съезжаю вниз на пол.