Глава 11
Оставшаяся неделя пролетела в тумане, а точнее — в полном пиздище.
Я реально заебался за несколько дней. Меня все раздражает. Родители, учителя, друзья и даже Влада. Меня бесит ее нытье, но, с другой стороны, я ее понимаю. Ей сложно.
Но, блять, мне тянуть на себе всех — еще сложнее.
Сижу сейчас на скучнейшем уроке истории. Старый хрыч у доски тараторит своим деревянным голосом, машет ручкой по карте, будто в последний бой идет за Родину. Класс полусонный, кто-то пишет, кто-то скроллит телефон под партой, кто-то тупо умирает взглядом в окно.
А я просто выживаю.
Голова гудит, как после трех ночей без сна и литра кофе на пустой желудок. Все давит. Все заебало.
— Александрович, — шепчет мне на ухо Игнат. Его шепот — как комариное жужжание возле уха, от которого хочется дать пощечину воздуху. — А ну глянь. Или я брежу, или я реально брежу.
Он протягивает мне телефон. Я лениво перевожу взгляд на экран, и тихий смешок вырывается сам собой.
На сторис — Смирнова. И рядом Будаев. Он обнимает ее за плечи, она улыбается, как будто выиграла жизнь, а ее голова у него на груди.
— Видишь? — ухмыляется Игнат.
— Не-е, — фыркаю, качая головой. — Что он с этой шлюхой опять носится?
— Я не ебу, — отвечает Игнат, залипая в экран. — Мне казалось, после того, как она залетела, они перестанут общаться.
— А вдруг они оставили ребенка? — я медленно поворачиваюсь к нему.
Он фыркает, смеясь.
— Да Бяша не настолько ебнутый, чтобы после залета Катьки оставить ребенка. — Игнат вдруг морщится. — Или же... блять, не хочу в это верить.
— Да и я не хочу, — откидываюсь на стул. — Представь, как это все будет выглядеть. Да мать бы его нахуй из дома выставила. Вместе с этой Смирновой.
— Надо было на презервативы ему скинуться, раз уж пошло такое дело, — бурчит Игнат.
Я хихикаю, прикрывая рот кулаком, чтобы историк не услышал. Тот продолжает что-то втирать про «важнейшие события девятнадцатого века», а мне вообще похуй.
Бяша, Бяша... что ты творишь, сука. Если он реально решил оставить ребенка — это пиздец. У него денег нет даже на доширак, какие дети?! Этот долбоеб даже посуду за собой не моет, а тут — отец года, блять.
И тут — стук в дверь.
Я поднимаю глаза.
Дверь приоткрывается.
— Здравствуйте, можно Аделину? — вежливо, почти с невинной улыбкой, выглядывает Тимур.
У меня в голове щелкает.
— Да-да, конечно, — кивает историк.
Я вижу, как Аделина встает где-то в конце класса. Ее волосы скользят по плечам, она что-то тихо говорит подруге и выходит за ним, закрывая дверь.
Щелк.
Дверь.
Тишина.
— Какого хрена? — шипит Игнат. — Они что, опять сошлись?
Я резко поворачиваюсь к нему:
— В смысле «опять»?
Он пожимает плечами, усмехается.
— Ну, слушок ходил. Типа, мирятся там, тусуются. Не знаю.
— Охуенный у вас слушок, — цежу сквозь зубы. — А мне никто не сказал.
Я сжимаю ручку в пальцах, так что та чуть не ломается.
— Это слухи уже заебали, — фыркаю. — А ты, чего? Не нашел еще никого?
— Неа. Хотя... — ухмыляется он. — Вчера с одной девкой всю ночь переписывался. Сейчас покажу.
Он что-то тыкает в экран и подсовывает мне телефон.
Я смотрю — и у меня просто дыхание перехватывает.
Да ты охуел.
Ну и как, блять, объяснить, что с этой «внимательной, милой и красивой» я трахался прошлым летом за гаражами?
— Красивая, — выдыхаю, отворачиваясь.
— Ага, она прям... ммм... душа у нее светлая, — мечтательно бормочет Игнат, прижимая телефон к груди. — Мы с ней всю ночь болтали, вообще кайф.
— Какая романтика, ебаный театр, — закатываю глаза. — Она с нашей школы?
— Угу.
— Класс?
— Кажется, 11-Г, — задумывается он.
Я резко поднимаюсь, собирая вещи.
— Пойдем, — говорю. — Я, кажется, придумал, чем займемся остаток дня.
— Надеюсь, ты не предлагаешь тройничок? — всерьез спрашивает он.
— Пока нет, дорогой, пока нет, — усмехаюсь.
— Последняя парта, куда вы собрались?! — орет историк.
— Игнату плохо, живот болит, — отвечаю я, наступая Чернецкому на ногу.
Тот тихо стонет от боли, и мы вываливаемся из кабинета.
— Ты мне, блять, на ногу наступил! — рычит Игнат. — Болит, сука!
— Потерпишь. Пошли, — бросаю.
Мы сворачиваем в коридор, я первым влетаю в туалет. Он за мной. Дверь захлопывается.
Я кидаю портфель на широкий подоконник, сам запрыгиваю следом, вытягиваюсь, спиной к стене.
Достаю сигарету.
— Ты че, охуел? — Игнат смотрит, как я выдыхаю дым. — Тут же палят.
— В чем проблема, дружище? — поднимаю бровь, глядя на него. — Расслабься.
— Я думал, мы к Анжеле пойдем, — бурчит он.
— Анжела — это та девка?
— Угу.
— Фамилия?
— Малинская, вроде.
— Малины объелась, что ли? — усмехаюсь. — Да что за мода у вас на польские фамилии? Вронская, Чернецкий, Малинская... как будто съебались на заработки в Польшу и не вернулись.
Игнат фыркает.
— А я, между прочим, радовался, что ты за движ какой-то предложил. А ты — курить.
— По-другому тебя не вытащить, — выдыхаю дым.
Он запрыгивает на раковину, болтает ногами.
— Сейчас бы в клуб, с девкой потрахаться... — мечтательно протягивает он.
— А Анжела — не девка?
— Анжела — это другое, — бормочет он, глядя в никуда.
— А, значит, выебать кого угодно — это нормально, а как Анжела, так "другое"?
Он смотрит на меня, ухмыляется.
— А ебать других — это ничего, а как Вронская — то другое?
Я замолкаю.
Откидываюсь, втыкая взгляд в потолок.
— Вронская — это не "другое", — говорю тихо. — Это... блять, не знаю. Это как зависимость.
— Скорее обострение, — хмыкает он.
— Она... как будто ток. Пизданет — и все, ты уже не свой, — говорю я, глядя куда-то в сторону. — И ты не можешь перестать.
— Бла-бла-бла, — перебивает он, закатывая глаза.
Я усмехаюсь.
— Была бы моя воля, я бы выжег на ее теле свои инициалы, — выдыхаю с усмешкой.
— Очень романтично, блять. — Игнат фыркает. — У тебя все через боль и мрак, Пятифанов.
— Зато честно, — улыбаюсь краем губ.
Дверь скрипит.
Мы оба поворачиваем головы.
И вот он.
Этот уебок в новом свитшоте, ухоженный, самодовольный, как будто жизнь обязана ему аплодировать.
— Привет, — бросает он, закрывая дверь.
Если бы тупость светилась, он бы, сука, заменил солнце.
— Привет, Тим, — откликается Игнат, не чувствуя запаха грядущего пиздеца. — Классный свитшот. Где покупал?
— Аделина подарила, — сухо отвечает тот, проходя к раковине.
Я тянусь за сигаретой, выпускаю дым.
— Не косись, а то косоглазым станешь, — ухмыляется Тимур, не глядя.
— Не бойся, не буду, — рявкаю. — Я на тупых не смотрю.
Тимур, закрой ебало, пока от твоей тупости у нас коллективное сотрясение не началось.
Он усмехается, вытирает руки.
И тут — из-за двери голос:
— Тим, ты идешь?
Я вижу парня в дверном проеме. Не знаком.
— Да сейчас, — отвечает Тимур.
— Давай быстрее.
— Да подождет твоя Анжела, — кидает он в ответ.
Тишина.
Холодная, звенящая.
— Какая, нахуй, Анжела? — резко бросает Игнат.
Опа.
Пошла жара.
— Да эта... из 11-Г, которая в президенты школы баллотировалась, — невозмутимо отвечает Тимур.
Я смотрю на Игната.
Он бледнеет, как будто его ударили.
Тимур скользит взглядом по нам и выходит.
Дверь хлопает.
Игнат еще секунду сидит в ступоре, потом поворачивается ко мне.
Глаза бешеные, челюсть сжата.
— Он... ебется с Анжелой, — произносит он хрипло.
Я молча киваю.
Тянусь за сигаретой.
— Добро пожаловать в клуб, брат, — выдыхаю дым, — нас всех когда-нибудь выебывает жизнь.
***
— Да ну, не хныч, — говорю я, с неожиданной мягкостью, глажу Игната по спине, как будто пытаюсь выдавить из него все это дерьмо вместе со слезами. — Да будет у тебя еще тысячи таких Анжел, слышишь? Ты у нас мужик видный, шрамы на сердце быстро зарастают.
— Не будет! — орет он в подушку так, будто это она виновата во всем. — Она такая одна!
Я морщусь, закатываю глаза. Вот сколько я его знаю — всегда одно и то же. Найдет очередную «единственную», а потом полгода сидит как мокрая тряпка, нюхает чужие духи на кофте и пишет стихи про «глаза, что как два огня».
— Да может, это не ее парень, а просто такой же долбоящер, как ты, который сохнет по ней, — говорю я, усмехаясь. — Мне вот этот вариант лучше нравится.
— А мне нет! Он не верный! — шипит он, прижимая подушку к себе, как будто в ней хоть капля смысла.
Я откидываюсь на спинку дивана, закидываю руки за голову и устало вздыхаю.
— Ну послушай, если девчонка с тобой всю ночь болтала, значит у нее паренька-то нет. Не думаю, что она, будучи в отношениях, всю ночь будет трещать с другим. Хотя, хрен этих девок поймешь, конечно.
— Вот именно, — хнычет Игнат, вытирая нос рукавом, как ребенок.
По лестнице вниз спускается Влада — в старой футболке, с наушниками в ушах, как всегда на своей волне. Проходит мимо нас, а я слышу, как по ступенькам шлепают ее тапки.
— Эй, мелкая! — окликает ее Игнат, поднимая голову. — Налей дядь Игнату воды!
Она останавливается, вынимает наушник, смотрит на него, показывает средний палец — чисто по-семейному — но все же уходит на кухню.
Через минуту возвращается со стаканом, молча протягивает ему. Игнат хватает воду, пьет жадно, глядя на экране фотографию этой Анжелы. Влада обходит нас, но останавливается.
— Ром, — произносит она спокойно, но в голосе есть эта дурацкая нотка, которая предвещает беду, — а это не та девочка, что приходила к тебе прошлым летом?
Ох блять. Что она только что сказала...
Голова Игната медленно поворачивается в мою сторону. Я вижу, как у него по лицу пробегает осознание. Глаза — огромные, злые, пьяные от ревности.
— Что? — он смотрит мне прямо в глаза, так, будто хочет туда залезть, вытащить ответ руками. — Ты трахал ее?
Я моргаю, тыкаю пальцем в себя, делаю вид, будто не понимаю, о чем он вообще говорит.
— Я?... — тяну, а уголки губ начинают предательски подниматься.
— Ты что, ржешь, сука? — рычит он, поднимаясь с дивана.
— Я не ржу, — отвечаю, хотя уже сдержаться невозможно. Улыбка растягивает лицо, и, клянусь, она бы меня самого выбесила.
— Я тебя сейчас, блять, убью! — взрывается Игнат, и я, не дожидаясь, пока он рванет, подскакиваю и лечу к двери.
— Ты бы хоть подушку отпустил, Ромео! — ржу я, перескакивая через журнальный столик.
— Стоять, сука! — орет он, ломая воздух кулаками.
Я мчусь по коридору, задеваю вешалку, куртки падают на пол, а Игнат несется за мной, матерясь как черт, спотыкаясь, но не сдаваясь. Я выбегаю во двор, а он влетает следом. И, блять, вот именно в этот момент я понимаю, что жив. Потому что только когда от тебя несется взбешенный Игнат с глазами, как у демона, — ты чувствуешь, что все настоящее.
***
— Кстати, а где Игорь? — спрашивает кудрявая брюнетка. Ее волосы собраны в два высоких пучка, но несколько прядей вырвались и падают на щеки, будто специально, чтобы добавить ей какой-то милой, почти детской небрежности.
Она смотрит то на меня, то на Игната, который уже добивал третий стакан виски, словно хотел утопить в нем весь свой здравый смысл.
— Повторить, — хрипло говорит он, протягивая бармену стакан, даже не глядя в глаза. Поворачивается к ней. — Слушай, как там тебя?
— Диана, — отвечает она, чуть вскинув подбородок.
— Диана, — Игнат усмехается, — мы что ему, мальчики на побегушках? Откуда, по-твоему, мы знаем, где этот засранец шляется? — он вздыхает, сжимая зубы. — И вообще, у него есть девушка, которая бе...
Я пинаю его в ногу под столом, чтобы заткнулся.
— Девушка, которая что? — Диана щурится, ее глаза сверкают, как стекло под неоном.
— Просто у него есть девушка, — спокойно вставляю я.
— А теперь отвали, — Игнат отворачивается, хватает стакан и вновь заливает в себя остатки, будто надеется, что виски сотрет ему память.
— Может, хватит уже? Этим боль не зальешь, — говорю я, положив ладонь на его плечо и чуть сжимая.
Он поворачивается ко мне, смеется, но в этом смехе нет ни капли веселья — только злость и пьяная усталость.
— Боже, кто бы говорил, — бросает он. — Сам же набухался, когда Вронская тебя в десятом отшила. Ходил, блять, с твоим отцом по городу тебя искали, думал, что и я тогда пиздюлей отхвачу.
— Ну что ты, — фыркаю я, — ты же мой любимый лучший друг, спасибо тебе, мать твою.
Он хмыкает и отворачивается, а я, покачав головой, сползаю со стула.
— Я сейчас приду.
Протискиваюсь между телами, между этим гулом, музыкой, смехом и криками. В клубе очень липкий воздух и запах алкоголя, смешанный с духами, потом и какой-то отчаянной молодостью. Люди танцуют, будто им завтра конец света. И я почему-то им завидую.
Я вхожу в мужской туалет и замираю.
— Прошу прощения, но это мужской туалет, — вырывается у меня, голос дрожит.
— Оу, я знаю, — с ухмылкой отвечает она.
Брюнетка. Короткие волосы, две пряди выкрашены в белый — смотрится чертовски эффектно. Она сидит на подоконнике, ноги болтаются, пальцы ловко играют с маленьким пакетиком.
— Хочешь? — она протягивает мне его. — Угощаю.
Я беру пакет, верчу в пальцах.
— Что это?
— Не глупи, — смеется она, — это наркота.
Я поднимаю взгляд.
— Я таким не занимаюсь, — отрезаю.
Она спрыгивает с подоконника, вырывает пакет у меня из рук и смотрит прямо в глаза. Долго, будто что-то ищет.
— Как хочешь, — вздыхает и идет к двери.
— Сколько длится эффект? — неожиданно вырывается из меня.
Она останавливается, оборачивается. Улыбка возвращается.
— Зависит, что ты куришь, — говорит, подходя ближе. Пакетик поднимает к вискам. — Это кокаин.
— Серьезно? — я прищуриваюсь.
— Действует до сорока восьми часов в крови. Но кайф — час, может чуть больше, если не сдохнешь от дозы, — улыбается она, почти ласково.
Я вздыхаю, кусаю губу.
— Я бы могла предложить тебе каннабис, барбитураты или галлюциногены, но я их не взяла.
— У тебя много этого дерьма? — спрашиваю, глядя, как она снова садится на подоконник.
— Достаточно, — усмехается. — Так ты будешь?
— Час, говоришь, — бурчу я, садясь рядом.
— Ты вообще когда-нибудь принимал? — она поворачивается, зеленые глаза сверкают.
— Было дело, — хмыкаю. — В школе. Старшаки в туалете курили травку, кажется, марихуану. Ну, я решил попробовать.
— Понятно, — отвечает она рассеянно, ломая порошок карточкой, ловко, как будто делает это сто раз в день.
— Знаешь, что такое галлюциногены? — бросает, даже не поднимая глаз.
— Ну... явно что-то про галлюцинации.
— Я пробовала ЛСД, мескалин, грибы. Псилоцибины, — она говорит это спокойно, как будто читает меню.
— Да я смотрю, ты профессионал, — ухмыляюсь.
Она смеется, но смех глухой.
— Давно на этом сидишь?
— Два года, — отвечает. И тишина.
— Ого. Я думал, после столького не живут.
Она снова смеется, но глаза становятся пустыми.
— Сколько тебе? — спрашиваю я.
— Двадцать.
— Больше шестнадцати не дал бы.
Она улыбается и наклоняется к порошку.
Одним плавным движением — вдох. Белая линия исчезает. Поднимает голову, глаза немного стекленеют.
— А теперь ты, — говорит, протягивая мне бумажку.
Я наклоняюсь. Закрываю одну ноздрю. Уже чувствую, как сердце колотится от предвкушения — от страха, может быть, или просто любопытства.
Но дверь вдруг распахивается, и я краем глаза вижу Игната. Его зрачки — как две черные луны.
— Рома, какого хрена?! — орет он.
Девушка резко дергается, выхватывает бумагу из моих рук, часть порошка падает на пол. Она хватает сумку, отталкивает Игната плечом и вылетает в коридор, запах ее духов остается в воздухе, как след выстрела.
— Что ты, блять, творишь, придурок?! — Игнат шагает ко мне, руки раскинуты.
***
Игнат не разговаривал со мной неделю. До того момента в клубе — он не разговаривал со мной еще неделю.
Неделю — ни звонков, ни сообщений, ни его привычного «брат, ты жив вообще?». Молчание. Глухое, ледяное, будто между нами теперь не воздух, а бетон.
И ладно бы один день, ладно бы просто обида. Но, сука, неделя.
И ведь я не понимаю — с хуя ли он так взбесился насчет этих ебаных наркотиков? Ну, подумаешь, захотел попробовать. Не укол, не жрачка какая-то химическая, а просто — линия на зеркале.
Любопытство, блять.
То же мне — святой Игнат.
Хотя...
Ладно.
Я могу его понять.
У него же двоюродный брат умер от передоза. Молодой был, лет девятнадцать, кажется.
Наверное, мой милый Игнатик все же дорожит мной.
Это мило. Даже очень.
Даже слишком, если вспомнить, как он тогда орал, будто я его предал. Хотя, может, в какой-то степени — и предал.
— Рома, там в дверь кто-то звонит! — орет мама за дверью. — Я белье развешивать иду, иди дверь открой!
— Да иду я, блять, — бурчу, цокая языком.
Я неохотно поднимаюсь с кровати. Тело ломит, мысли какие-то мутные, в голове шумит, будто кто-то включил радио без сигнала. Спускаюсь по лестнице, зевая, чешу затылок, на автомате открываю дверь... и, клянусь, охуеваю от жизни.
— Мальчик, ты к кому? — спрашиваю, моргая.
Передо мной стоит пацан. Щуплый, худой, с рюкзаком за спиной и лицом, которое кричит «я здесь случайно». Волосы растрепаны, взгляд метается, будто он попал не в дом, а в логово дьявола.
— Прошу прощения, — тихо говорит он, почти шепотом, — я могу увидеть Владу?
— Владу? — переспрашиваю я, чуть приподняв бровь.
— Ой, извините, — он мямлит, пятится, — я, кажется, домом ошибся...
— Да не-не, стой, — останавливаю его, повернув голову через плечо. — Влада!
В доме слышно, как что-то падает наверху, потом — звук шагов по лестнице.
Влада появляется через пару секунд. Волосы в пучке, на лице легкая улыбка, в руках телефон. Когда она видит, кто у двери, ее глаза загораются, как у ребенка, которому пообещали мороженое.
Я с моста сброшусь, если она в него влюбится.
— Привет, — говорит она, подходя ближе.
Я стою рядом, скрестив руки, и смотрю на нее вопросительно, будто требую объяснений взглядом.
— Ром, это Матвей, — она улыбается, кивая на пацана. — Меня не было пару дней в школе, и Матвей согласился помочь мне наверстать упущенное.
Я медленно перевожу взгляд на него.
Матвей.
Ну конечно. Типичный ботаник: узкие плечи, чистая куртка, аккуратные кроссы. Все при нем — даже осанка, блять.
— Матвей, это Рома, — добавляет Влада. — Мой старший брат.
Он протягивает руку.
Я смотрю на нее пару секунд, будто решаю, стоит ли вообще прикасаться, и все же пожимаю. Его ладонь холодная, как будто он все утро держался за айсберг.
— Пойдем, — говорит она ему, и они оба исчезают за лестницей.
Я стою в дверях, смотрю им вслед, фыркаю.
— Репетитор, мать его, — бурчу я под нос. — Щас, ага. Щас он тебе химию объяснит... с языком до миндалин.