Глава 10
— Рома, — шепчет Аделина. — Мы почти пришли, просыпайся, дурак.
Он еле-еле открывает глаза. Все тело ломит, будто его прокрутили в мясорубке и обратно вывалили. Плечо горит огнем, каждая попытка пошевелиться — будто кто-то вбивает в него гвозди.
— Отъебись... дай сдохнуть красиво, — прохрипел он.
— У тебя есть ключи? — ее голос рядом, настойчивый, тревожный.
— Ко мне нельзя, — хриплит тот, едва ворочая губами.
Адди останавливается и пялится на него так, будто он предложил лечь и сдохнуть прямо под дождем.
— В смысле? — ее глаза округляются. — Ты же не предлагаешь, чтобы я тебя к себе тащила? Папа меня нахуй убьет, если увидит тебя у нас дома!
— А мой убьет, если я просто приползу домой сегодня, — фыркает, хотя это больше похоже на болезненный смешок, перемешанный со стоном.
Блондинка закатывает глаза, крепче подхватывает его и тащит дальше.
Они оказываются под ее домом. Она дергает его за плечо, шепчет:
— Ну же... Рома! Очнись!
Но он был в отключке. Его голова бессильно свалилась ей на плечо, а тело повисло, будто мешок с песком.
Тяжело дыша, хватает его под руку и тянет дальше.
Адди, стиснув зубы, полезла в свои карманы, нащупала ключ, стараясь не шуметь. Замок щелкнул, и она почти втащила его внутрь. Прислонила к стене, прикрыла дверь, и только после этого позволила себе тяжело выдохнуть.
— Давай же, мать твою, — стонет она, молясь про себя, чтобы никто не спустился.
Если бы отец увидел, что она притащила Пятифаного, да еще и в таком виде, был бы конец света. Тимура он кое-как терпит, но Рому... Рому он бы, блять, сожрал живьем.
Зонт грохнулся на пол. Девушка вздрогнула.
— Аделин, милая, это ты? — донесся сверху обеспокоенный голос отца.
— Блять... — прошипела она. — Да, это я! — выкрикнула уже громче, стараясь держать голос ровным.
Шаги наверху стихли, и лишь звук захлопнувшейся двери заставил ее немного расслабиться. Она ухмыльнулась нервно и снова начала тянуть Рому к лестнице. Ее губы кривятся в нервной улыбке.
— Спасибо, Господи, — бормочет она и снова берет его под руку.
Она тянет парня по лестнице, матерится без остановки, и если бы ее родители услышали весь этот поток, их «нежный цветочек» точно бы рухнул с пьедестала.
— Пиздец какой-то... — бормотала она, задыхаясь. — Сука, ну не мог ты быть хоть на пару килограмм легче?
Каждое его движение отзывалось в ее плечах болью. Он, полубессознательный, перекатывался, задевая ее бедром, и она едва не уронила его на пол возле родительской спальни.
— Блять, Рома, — сдавленно выругалась она.
Услышав шум за дверью, когда они проходим мимо родительской спальни. Она срывается, тащит его быстрее, и они почти влетают в ее комнату.
— Аделина? Почему ты по коридору шастаешь?
Рома уже наполовину валялся в ее комнате, а сама она выглядывала из-за двери.
— Да я... — начала, но язык запутался.
— Что ты там несешь? — отец шагнул ближе.
Зрачки девушки бегали по стенам, но в итоге она резко бросила:
— Отвали, пап, я хочу спать!
Сказав это, сама едва не захлебывается воздухом. Резко захлопывает дверь, тянет Рому внутрь. Замок щелкает. Она падает спиной к двери, переводя дыхание.
Подходит к кровати, с трудом укладывает его, почти что навалившись. Рома распластывается, руки в стороны, ноги в разные углы. Она падает на его грудью, и на секунду их лица оказываются слишком близко.
Она резко дергается, встает. Они оба были насквозь мокрые, словно вытащенные из реки. Платье облепило ее тело, волосы липли к лицу, тушь размазалась. Холод пробирал до костей.
Сняв с себя куртку, она швырнула ее на пол. Потянулась к его куртке, стащила и тоже отбросила.
Как же ей хочется нырнуть под одеяло. Но вместо этого она начинает возиться со Ромой.
Тянется к его футболке.
— Черт... — выдыхает она, задирая ткань. Он тихо стонет, тело содрогается от боли. Она аккуратно снимает футболку и замирает.
Его тело было покрыто синяками и ссадинами. Кожа багровая, вспухшие следы ударов, на груди огромный кровоподтек.
— Господи, Рома... — шепчет она, поджимая губы.
По аптечку идти нельзя. Родители спят. Ее сердце стучало так громко, что казалось, его услышат сквозь стены.
Она посмотрела на его мокрые штаны. Белое постельное белье уже намокло и потемнело. Девушка закатила глаза.
— Охуеть, только сегодня застелила, — пробормотала она.
Она медленно расстегивает ширинку, будто ворует что-то запретное. Ей странно. Стыдно. Но жалко.
Тянет штаны вниз, снимает их, бросает к остальным мокрым вещам. Укрывает его одеялом.
Парень инстинктивно схватил одеяло, укутался, прижав к себе. Аделина усмехнулась, поправила ткань, накрыв его плотнее.
Отходит к шкафу, достает белую футболку и розовые шорты. Держит у груди.
Разворачивается к зеркалу. Снимает платье. Оно стекает вниз, обнажая тело. На секунду она видит свое отражение в зеркале — мокрое, полуобнаженное. Спина, ягодицы, кожа с красными следами от ткани. Она кусает губу.
Натягивает футболку и шорты. Оборачивается к кровати. Рома все так же разлегся, будто умер.
Она вздыхает, ложится на другой конец кровати. Тянет на себя одеяло, но рука парня цепко держит его. Приходится придвинуться ближе.
***
Тепло так мягко грело мою болезненную кожу, что мне казалось, что я в раю. Словно солнце решило сегодня стать моим личным одеялом, пропитывая каждую трещину, каждую ссадину своим светом. Мою руку греет горячая чужая кожа, и от этого у меня резко распахиваются глаза. Я подрываюсь — и мгновенно чувствую, как от резкого движения боль растягивается по всему телу, особенно по плечу.
— А-а-а, сука, — срывается с моих губ.
Стоны эхом отражаются внутри черепа, будто там пустота и только боль умеет там резонировать. Но мягкое, гладкое, как бархат, горячее тело обнимает меня, прижимает к себе. Я, обессиленный, втыкаюсь щекой в тонкую ключицу и вдыхаю такой знакомый, до боли в сердце запах. Прекраснейший аромат. Мой любимый...
Мой любимый?!
Я резко открываю глаза шире. Комната в розовых шторах, белые стены, облепленные фотографиями, пилон посреди пространства, цветы на подоконнике. Я в ахуе. Это не мой дом. Резко отрываюсь назад и вижу перед собой Аделину.
Ее нежные губы слегка приоткрыты, глаза удивленные, будто она сама только что поняла, что здесь происходит.
— Что случилось? — сонно шепчет она, протирая кулаком глаза. — Я подумала... что тебе кошмар приснился.
— А-а-а, блять, — снова вырывается у меня, когда плечо пронзает острая боль.
Я морщусь, закрываю глаза, дышу рвано. Адди тянется ко мне, ладонью осторожно гладит по плечу, будто проверяет, где я сильнее заскулю от боли.
— Его нужно мазью намазать, — наконец говорит она, соскальзывая с кровати и ползком добираясь до края.
Я до сих пор не понимаю — какого хуя я у нее в доме? И почему, блять, в ее постели?!
Она подходит к двери, приоткрывает ее и прислушивается. Смотрит назад на меня, а я уже приподнял одеяло и с ужасом осматриваю себя. Ну ладно, хоть не голый. Это одновременно и облегчение, и разочарование.
Адди вытягивается у зеркала, поднимает руки вверх, чуть задрав футболку, поправляет волосы, закрывает дверцу шкафа и исчезает за дверью.
Я тяжело выдыхаю, протираю лоб ладонью, пальцы увязают во влажных от пота волосах. Глаза бегают по комнате. Да, она вся в ее стиле: нежность, уют, девчачья романтика. Адди всегда любила эту «херню». В детстве она была прям как принцесса. Вся такая ласковая, заботливая.
Взгляд бегает по комнате. Она красивая, нежная, слишком «аделинистая». Адди любит всю эту «принцессную» херню. В детстве она вообще как сказочная царевна ходила.
Помню, как я грохнулся на дороге и разодрал палец. Нам лет по восемь было. Она присела на колени передо мной, взяла мой грязный палец и поцеловала ранку, шепча, что так боль уйдет. И, черт возьми, я реально поверил — боль будто и правда ушла.
Дверь открывается, Адди возвращается, бросает мне на кровать чистые вещи и полотенце.
— Тебе нужно искупаться, — говорит, будто это приказ.
— Охуенно. — пытаюсь сесть, но тело ноет так, что я больше похож на парализованного деда.
— Я не могу, — скулю я, — у меня все тело ноет.
— Господи, — фыркает она, но подходит и помогает подняться. Ее ладони скользят по моему боку, и я вздрагиваю от боли.
— Тут больно? — мягко спрашивает она, поглаживая ребро.
Я только киваю.
Она затаскивает меня в ванную, прижимает к стене, словно удерживая от падения. Ладонью цепляет полотенце, вещи, переводит взгляд на меня:
— Надеюсь, раздеться-то сам сможешь?
— Пфф, — хмыкаю, — конечно.
Она осторожно отпускает.
— Сам стоять можешь?
— Угу, — киваю, держась за стену, как за последнюю надежду.
— Я на кухне. Зови, если что.
Она скрывается.
Я кое-как стаскиваю с себя боксеры, кидаю их на батарею. Захожу в душ.
И тут начинается цирк.
— Блять... А чем мыться? — таращусь на бутылки с арабскими закорючками. — Это че, хуйня из Дубая?
Слава богу, что умный мальчик: переворачиваю, читаю мелким английским шрифтом. Ну, шампунь. Хуй с ним.
С трудом выдавливаю — все липнет к ладоням, пена мылится через раз. Втираю шампунь в волосы, стоны боли перемешиваются со вздохами облегчения.
Потом кое-как намыливаю тело. Каждый мазок — будто кожу с меня сдирают. Но я, скрипя зубами, заканчиваю, смываю ледяной водой — и это, мать его, кайф.
Вышел из душа, кое-как вытерся от влаги. Самое сложное было одеться. Это был ад: согнуться, чтобы натянуть боксеры и шорты, поднять руки для футболки — пытка.
Вытер волосы полотенцем и, спустился вниз. Почти ебнулся возле двери, но удержался.
На кухню вошел, хромая. Адди стояла у стола, мазала сыр «Филадельфия» на хлеб, сверху кидала красную рыбу. Вкусно выглядело, хоть убей. Я чуть снова не навернулся прямо в дверях, и она обернулась. Волосы закинув назад, медленно провела глазами по мне, а потом подошла.
Она потянула меня к дивану, я медленно сел. Вернулась с аптечкой и поставила рядом.
— Ты не обработаешь? — жалобно спросил я.
Аделина нахмурилась, между бровей залегла складка.
— Конечно, нет, — пожала плечами. — Ты будешь что-то есть?
— А что предложишь? — спросил я, разглядывая аптечку.
— А что хочешь? — хмыкнула она.
— Давай что-то вкусное, но без скорлупы, как в прошлый раз, — засмеялся я.
Она фыркнула и показала мне средний палец. Я ухмыльнулся.
Адди пошла на кухню, а я взял ватку с перекисью и приложил к пораненной губе. Кровь уже подсохла. Взял другую ватку, обработал нос. Но когда коснулся разбитой брови — со стоном сжал зубы.
— Адди! — крикнул я.
Она выглянула из-за двери, нахмурилась.
— Что тебе?
— Помоги бровь обработать, — попросил жалобно.
— А больше ничего? — вздохнула она, но, видя мое лицо, сдалась. Подошла, села напротив, схватила за подбородок и покрутила мою голову.
— М-да... Где же ты опять шлялся, что я должна тебя подбирать? — пробормотала она себе под нос.
Она налила перекись и приложила к брови. Я скривился.
— Подуй, — раздраженно прошептал я.
— Ага, щас. Делать мне нечего, — фыркнула она. — Домой притащить, накормить, еще и дуть.
Я закатил глаза, но от боли снова зашипел.
— Не ной, — вздохнула она, но наклонилась и аккуратно подула, пока держала ватку.
— Может, еще поцелуешь? — печально предложил я, убирая ее волосы за уши.
Она фыркнула, закончила и убрала аптечку.
— Все, готово, — пробормотала она. — Раздевайся, — спокойно говорит она.
Я уставился на нее.
— Ну? — Адди глянула на меня. — Футболку снимай, дурак. Синяки мазью намазать надо.
Я с трудом освободил тело от ткани, стон сорвался, когда ее пальцы надавили на ребро, втирая мазь.
— Нежнее, — зашипел я.
— Потерпи, — сказала она, но рука скользнула дальше.
— Ай, блять! — крикнул я.
— Прости, я не хотела, — выдохнула она и стала осторожнее.
Я хотел что-то сказать, но вдруг ощутил запах.
— Чем это горелым пахнет?
Адди резко подскочила.
— Черт! — выругалась и выбежала на кухню.
Я, хромая, пошел следом. Заглянул — а она, как бешеная, выковыривает из сковороды черные блины, матерясь себе под нос.
— Ну, заебись. Я и наши дети точно умрем с голоду с такой «мамочкой», — хохотнул я, прислонившись к дверному косяку.
— Заткнись, — огрызнулась она.
Я подошел, выхватил сковороду.
— Дай я, — сказал, сыпанул смесь и начал жарить блины.
Она отступила, а я начал жарить блины, но сначала мы закончили наш процесс лечения. Адди сидела на диванчике, поджав ноги, пилила ногти.
Вот так я и представляю нашу семью: я готовлю, убираю, зарабатываю деньги, а Аделина сидит дома как царица — ничего не делает, только тратит мои деньги, пока дети носятся по стенам и вопят как ненормальные.
— Принцесс, — позвал я.
— Что?
— Как я оказался у тебя?
Она нахмурилась.
— Разве не помнишь?
— Помню только... — я запнулся. — Мало что помню с вчерашнего дня.
— Не удивительно, — хмыкнула она. — Ты был полумертвый. Едва дотащила.
— Почему? — посмотрел я на нее.
Она отвела взгляд.
— Мне стало жалко тебя.
Я замер.
— Жалко?...
— Да. Я же бездомных подбирать люблю. А теперь иди пить чай. — говорит она.
Повисла тяжелая тишина. Мы молча сели завтракать.
Я молча смотрю на то, как ест Аделина. Мы молчим, и это молчание давит на меня как влажная простыня — липкое, тягучее, режущее изнутри. Лучше было б не спрашивать, почему она притащила меня сюда. Адди переписывается с кем-то в телефоне, попивает свой фруктовый чай, улыбается себе под нос — и я просто уставившийся в кружку гляжу на свое отражение в поверхности чая. Мы молчим. Это тишина рвет меня на куски.
Она что-то тихо смеется, бормочет и улыбается — та самая ее улыбка, которая раньше могла растопить что угодно. Я поднимаю голову.
— С кем переписываешься? — спрашиваю ровно, потому что молчание невыносимо.
Улыбка с лица Аделины моментально слетает. Я — идиот. Самый настоящий. Никогда еще я так не хотел домой. Мне нужно было отложить дела с Адди, разобраться с Владой и ее проблемами. Арагонский отошел на задний план: он в больнице, и судя по всему у него есть травмы после нашей последней херовой разборки. Меня это радует отчасти — потому что да, хотелось добить его до конца. Честно. Он был почти без сознания, когда меня схватили менты. Я ахуел тогда, даже очень. Не ожидал, что вся эта бодяга закончится тем, что я окажусь на допросе в участке. Как я и сказал тогда — я особо ничего не рассказывал мужику, который явно тогда был выжат как лимон.
— Ни с кем, — глухо отвечает Аделина, завязывая резинкой свои белые волосы, заправляя пряди лицом вперед и откладывая телефон на стол. Она делает глоток теплого чая, и я отвожу взгляд.
— Спасибо, что приютила, — говорю я тихо. — Но мне нужно домой.
Она смотрит на меня, я встаю и направляюсь к дверям.
— Я вещи потом занесу, — бросаю не оглядываясь.
— Без проблем, — слышу ее голос. Я вздыхаю и поднимаюсь по ступенькам в ее комнату.
Садясь на кровать, я морщусь от боли и оттого, что все еще не отшибло внутреннюю дрожь. Аделина вбегает, открывает шкаф и достает мои вчерашние штаны.
— Я их постирала, — сообщает она, протягивая их. Я принимаю, ощущаю тепло ткани, запах ее порошка. Ничего человеческого в этом мире не кажется мне сейчас более важным, чем запах чистых штанов.
— Твои вещи в стирке, но могу дать тебе вещи Артема, — предлагает она.
— Не нужно, — ворчу я. — Где моя куртка?
Она смеется.
— В стирке. Сейчас что-то у Артема поищу.
Я киваю, она уходит. С трудом стягиваю шорты, натягиваю спортивные штаны — движение дается с усилием. Достаю телефон: пропущенные вчерашние звонки от мамы и Влады, и один новый — от Влады. Набираю, прижимаю телефон к уху и слушаю гудки.
— Алло, Рома? Это ты? — слышу тонкий голос сестры.
— Привет, Черешенка, — улыбаюсь, шепчу теплым голосом, как будто могу согреть ее с той стороны провода. — Как ты? Тебе лучше?
Она не отвечает на вопрос сразу:
— Где ты? — в голосе звучит испуг. — Я переживала всю ночь. Почему ты не позвонил? Почему ушел? Папа сказал, что тебя в участок забрали. Мама очень переживает за тебя... и я.
— Со мной все нормально, — отвечаю и пытаюсь звучать уверенно. — Скоро буду дома.
— Давай скорее. Надеюсь, успеешь на завтрак. Я люблю тебя, — шепчет она, и я улыбаюсь шире, ощущая, как сердце у меня чуть дергается.
— И я тебя, Черешенка. Очень сильно, — говорю я и слышу, как Влада сбрасывает трубку.
Рука сама тянется в волосы: мне ее так жалко. Она ни в чем не виновата. Я такой же урод, который приставал к ее ровеснице, чуть не перешел грань, и что, я лучше? Чем я лучше этого Арагонского? Ни хрена.
Поднимаюсь, подхожу к окну — сквозь стекло ночная улица, пустая; все это как будто чужое. Надеваю куртку, которую мне дала Адди и хватаю телефон и спускаюсь вниз. Аделина стоит в зале, смотрит на меня, ее взгляд цепляется за мои синяки и за пластырь на носу.
— Ты сможешь дойти, или помочь? — спрашивает она тихо. Ее глаза впиваются в мои; я отводлю взгляд.
— Я не инвалид, — усмехаюсь ледянно. — Сам могу.
Она провожает меня до двери, я поворачиваюсь, чтобы спросить то, что камнем сидит в горле.
— Я так и не спросил, где твои родители?
После моего вопроса она отводит взгляд.
— Папа с мамой на работе, а Тема, наверное, с друзьями, — отвечает сухо. — Неохота.
— Разве они в субботу работают? — уточняю я.
— Наверное, — кратко. Мы оба молчим. Я хочу ее обнять, держать; она такая милая, и я не понимаю, за что заслужил ее холод. Прикрываю глаза, вдох — и выхожу, дверь закрывается за моей спиной.
Я бегом иду по ее двору, дорога мне кажется длинной, в голову лезут мысли — то глухие, то агрессивные. Прикусив губу, тихо открываю входную дверь, стараюсь не шуметь. Скидываю кроссовки и иду вглубь дома — кухня и зал у нас объединены, так что попасть прямо к родителям особого труда не составит.
— Доброе утро, — говорю смутно, подходя к столу. — Приятного аппетита.
— Спасибо, — первой отвечает Влада, но ее взгляд цепляется за меня и тут же падает в тарелку. Она крутит ложкой и не смотрит в мою сторону.
— Где ты был? — мама отрывается от еды, голос режет.
— Какая разница? Я дома, — отвечаю коротко.
Отец молчит, но глаза его — как ножи. Я вижу, как они впиваются в меня. Он смотрит на мои синяки, на пластырь на носу, на фингал под глазом, и я чувствую, как у меня по коже бегут мурашки. Его пальцы сжимают вилку до хруста.
Я тянусь за стулом, но голос отца звучит холодно:
— Тебе не разрешено садиться.
— Это и мой дом, — рявкаю в ответ. — Мне не нужно твое разрешение, чтобы сесть.
Сажусь. Мама молча приносит мне чистую тарелку. Я насыпаю картошки, наливаю сока, беру вилку — ем. Все это время рука Влады скользит и хватает мою: ее пальцы переплетаются с моими, и я краем глаза ловлю ее взгляд — она не смотрит на меня, только на свою ладонь, в которой держит вилку. Костяшки у меня горят от напряжения, но я не освобождаю ее руки. Мы едим молча, как будто слова опасны в этом доме.
Я собираюсь уйти, встать, и отец вдруг говорит ровно:
— Рома, останься.
Он обращается к Владе:
— А ты можешь идти.
Влада кивает, подчиняется — она никогда не пойдет против отца. Мама встает, забирает ее посуду и начинает мыть. Отец даже не удостоил меня взглядом. Я чувствую, как что-то внутри меня взрывается.
— Если ты собираешься меня опять отчитывать, то с меня хватит, — рвусь в голос, встаю, упираюсь руками о стол.
— Сядь, — тихо приказывает он. Я молча опускаюсь обратно, скрещиваю руки на груди.
— Что с тобой произошло? — спрашивает он наконец, и в его голосе слышится припрятанная раздраженная ярость.
— Ого, — насмешливо отвечаю я.
Папочка вдруг заинтересовался жизнью своего ни на что не годного сына?
— Да так, поцарапался, — говорю сухо, потому что не хочу, чтобы слова ворвались в спор и выплеснули то, что я не смогу потом заглотить.
Отец закатывает глаза, отводит взгляд к маме, которая моет посуду, затем снова смотрит на меня:
— Ты очень глуп, сынок, — произносит он с презрением. — То, что ты творишь, ни в какие ворота не лезет. Конечно, она твоя сестра — ты переживаешь, как и мы, но... — он замолкает, потому что не хочет продолжать мысль.
В груди поднимается ярость — настоящая, вибрирующая, горячая.
— И поэтому вы закрыли глаза на то, что случилось с ней?! — выплескиваю я вброс. Голос мой громкий, скользит по комнате, и я чувствую, как внутри все дрожит. Мне хочется кого-то убить. По-настоящему.
Отец смотрит с холодной самодовольной уверенностью.
— Ты знаешь, что случалось с женщинами после изнасилования раньше? — говорит он спокойно, и я слышу, как слова пахнут стыдом. — Это был позор для семьи. Сейчас это можно замять, и мы это сделаем.
Я сжимаю зубы, в висках стучит кровь. Все внутри готово взорваться.
— Да пошел ты, — вырывается из меня. Я жалею, что сказал это, потому что вилка в руке у отца замерла, и я вижу, как его взгляд на меня — полный ледяного огня.
— Держи язык за зубами, — говорит он тихо, но в голосе слышна угроза. — Не попадайся мне на глаза.
Я глазами закатываю — он поднимается, несет тарелку маме, уходит. Я стою, охваченный бешенством. Мамина рука останавливает меня.
— Не зли отца, — просит она, и в ее голосе слышится разрыв: она пытается примирить, обнять и забыть. Я отталкиваю ее ладони, потому что ненавижу это лицемерие.
— Если ваш принцип — бездействие, то поздравляю, у нас не семья, а полный пиздец! — кричу я, раскидывая руки. Мама перестает мыть посуду, смотрит на меня через плечо с болью и упреком.
— Что ты говоришь? — тихо спрашивает она, подходит ближе. — Ты хоть слышишь себя? Что с тобой происходит, Рома? Ты постоянно грубишь, уходишь, ничего не объясняешь... — она хватает мои руки своими теплыми ладонями. Я сжимаю зубы, поджимаю губы.
— Она ваша дочь, а вы просто закрыли глаза на то, что с ней случилось, — выдавливаю я сквозь зубы. Веки мои дрожат, меня тошнит от собственной резкости.
Мама ставит ладонь мне на щеку, пытается погладить, я отталкиваю ее руку — потому что ее прикосновение теперь кажется мне частью этой лжи.
— Отличная у вас семья, мам, — рвусь я, голос мой громкий и обжигающий. — Отец — конченая мразь, сын — недоразвитый ублюдок, а дочь... — я не дописываю. Мама бьет меня пощечиной. Голова отлетает в сторону, и я вижу, как наверху стоит Влада — глаза ее полны слез, она дрожит, и убегает прочь, чтобы не видеть этого.
Я глотаю горечь — жалко, что я так сказал. Мне не хотелось лишить маму иллюзий, но правда горит во рту, как кислота.
— Просто ей нужно провериться, — пытаюсь объяснить я, отходя.
— Хорошо, — тихо говорит мама, вздыхая. — Я отведу ее к врачу, если тебе так будет спокойнее. А теперь иди спать.
Я зажмуриваюсь и иду к лестнице. Поднимаюсь, слушаю всхлипы Влады из ее комнаты. Дверь чуть приоткрыта, и я тихо вхожу.
Она сидит на кровати, голова опущена, волосы закрывают лицо. Я закрываю за собой дверь, подхожу. Она поднимает голову, ее глаза блестят от слез. Я сажусь рядом, и она падает ко мне в объятия, ловя меня так, как будто я — единственный оплот, который у нее остался.
— Я люблю тебя, — шмыгает она, и это расслабляет меня настолько, что я чуть не заплакал в ответ. — Очень. Ты самый лучший брат, который у меня мог быть.
Я прижимаю ее к себе, ее щеки влажные от слез, и запах ванили в ее волосах режет меня до потрох. Я обнимаю ее крепче.
— И я люблю тебя, Черешенка, — шепчу ей в волосы, глажу по голове.
— Мне так жаль, — всхлипывает она. — Может, лучше к бабушке уехать?
— Нет, — успокаиваю ее. — Никуда не уедешь. Это не твоя вина.
Она отстраняется, смотрит мне в глаза, и с неуклюжей взрослой решимостью говорит:
— Из-за меня все это случилось. Если бы я не была дурой, ничего бы не произошло. Папа прав, лучше, чтобы об этом никто не знал.
Я чувствую, как внутри меня сжимается кулак злости и жалости одновременно. Я укладываю ее на кровать, ложусь рядом.
— Я так боюсь, что об этом кто-то может узнать, — хнычет она.
Она кладет голову мне на грудь. Я глажу ее волосы.
— Никто не узнает, обещаю.
Она кивает, не поднимая головы.
А я смотрю в потолок, чувствуя, как горло сжимает.
Хотел бы я в это верить.
Но не могу.