Глава 9
Я смотрю на Владу и не верю в это. Она хнычет, закрыв ладонями лицо, и мне будто бьют током по ребрам. Я медленно, словно парализованный, подхожу к ней и опускаюсь на колени.
— Черешенка... — шепчу я, пытаясь отдернуть ее руки и обнять. Она плачет и отворачивается от меня.
— Отпусти... — шепчет сначала тихо, а потом срывается громче, и я дергаюсь от этого звука. — Отпусти меня!
— Успокойся, все хорошо, — говорю тихо, обнимая ее как могу.
Слышу взволнованный голос мамы:
— Влада, что с тобой?
Поворачиваю голову и вижу маму, обеспокоенно смотрящую на нас. Влада поджимает колени к груди, ее бедра обнажены, и я замечаю засохшую кровь. Горло сжимается. Моя бедная девочка.
— Ее изнасиловали. — не громко срывается с моих губ.
— Боже... где ты была? — выдыхает мама, и сразу же: — Саш, иди сюда! — кричит на отца.
Черт. Зачем она его зовет? Я уже собираюсь протестовать, как из кухни выходит отец.
Он смотрит на нас, медленно вздыхает — в его взгляде сейчас столько упрека, сколько и усталости.
— С кем ты была? — спрашивает он злым, ровным голосом. — С кем шлялась? Я же говорил: сразу домой после уроков.
Он не кричит, но тон делает все за него.
Влада опускает руки от лица и смотрит на меня умоляюще.
Я прижимаю ее к себе, она утыкается носом в мое плечо и тихо хнычет.
— Я не хочу с ними разговаривать, — шепчет она мне на ухо. Я чую ее тело, дрожащее от боли и страха. Целую ее в волосы и шепчу, что все будет хорошо.
— Ее нужно искупать, после мы поговорим об этом за ужином, — говорит отец ровно, как будто пытается упорядочить хаос.
Я молча прикусываю язык и дышу ей в волосы. Она шмыгает носом, отстраняясь чуть-чуть.
— Ром, помоги ей подняться и отведи в ванную, я только вещи возьму и приду, — бросает мама взглядами, полными сожаления, и уходит наверх.
— Иди сюда, — говорю Владе и подхватываю ее на руки. Она обхватывает мою шею, как ребенок, и я несу ее в ванную. Ее ноги дрожат, когда я помогаю снять туфли. Я вижу, как она пытается дышать ровно, но каждый вдох дается ей тяжело.
— Тебе больно стоять? — спрашиваю, поднимая на нее глаза. Она молча кивает, прикрывая глаза, едва сдерживая слезы. Колени и локти — разбиты, раны еще свежие. В сердце — бешеная злость. Я убью того, кто это сделал.
Дверь приоткрывается — мама заходит с кучкой чистых вещей.
— Папа зовет тебя, — вдруг говорит она. — Он ждет на кухне.
Я сжимаю зубы. Мама помогает Владе снять рубашку, я отворачиваюсь и вздыхаю. Она шипит и хнычет.
— Больно... — едва слышно шепчет она.
— Потерпи, — неумолимо отвечает мама и гладит ее по плечу. Я чувствую, как в горле давит огромная, неудержимая ярость.
Я оставляю их и спускаюсь по лестнице. Отец сидит за столом с чашкой кофе. Зал и кухня у нас совместные, как и коридор от входной двери. Он поднимает на меня глаза, и я никак не могу понять по его взгляду, чего он хочет.
— Садись, — велит он, и я слушаюсь. Это старая привычка — слушаться, когда напряжение нарастает. Но внутри меня буря. Я усаживаюсь напротив, горло пересохло, взгляд остекленевший. Отец не сводит с меня глаз.
— Она говорила, кто это сделал? — спрашивает он тихо, но с прицелом. Делает глоток кофе, будто времени на эмоции нет. — Или ты знаешь, кто мог бы это сделать?
Я смотрю на него и отвожу взгляд. Честно — у меня нет идеи. Кто-то решил насолить мне? Какой мудак использует мою сестру для мести? Мысль сводит меня с ума.
— Не знаю, — отвечаю глухо, и в голосе сталь.
— Как она? — отрывается отец, смотря через меня на маму. Мама садится, закрывает лицо руками, пытаясь сохранить спокойствие.
— Ей уже лучше, — отвечает она, но голос дрогнул.
— Я убью того, кто это сделал, — рявкаю я и не могу сдержать ладони, сжимающиеся в кулаки.
Я реально готов сделать это. Честно. Потом сяду на пожизненное и буду только мечтать о прекрасной жизни.
— Нет, — вдруг вмешивается отец, холодно. — Даже не думай лезть в это. Так будет всем лучше. Забудут — и мы забудем.
Я взрываюсь. Вскакиваю, стол дрожит от моего движения.
— Что ты несешь? — кричу я. — Ты серьезно предлагаешь это замять? Ей нужно провериться, нужен психолог, ей нужна помощь, а вы собираетесь закрыть глаза? Пап, пожалуйста!
Я гляжу на его лицо: пустота. Никакого понимания, только расчет и страх за «порядок». Я поворачиваюсь к маме.
— Мам, скажи ему! — настаиваю я, и в голосе моя мольба режет тишину.
— Он прав, — вздыхает она осторожно. — Ей и нам будет лучше, если... мало кто будет знать.
Это похоже на удар в висок. Я чувствую, как кровь кипит в венах.
— Этот сукин сын должен ответить!
Я вспыхиваю, сжимаю зубы и выхожу из-за стола. Бегу по лестнице наверх, не могу понять их реакции. Почему? Почему они такие несправедливые? Этого подонка нужно найти и наказать, а не прятать правду под ковер.
Я прохожу по коридору и останавливаюсь возле двери в комнату Влады. Слегка приоткрываю дверь и вижу ее лежащую, свернувшуюся калачиком на кровати.
Волосы влажные, на ней черная длинная футболка. Я закрываю дверь и подхожу к кровати. Влада не реагирует. Я ложусь сзади нее и обнимаю за плечи.
— Тебе уже лучше? — спрашиваю тихо, целуя ее в волосы. Она мычит, и я зарываюсь носом в ее волосы.
— Сильно болит? Мама обработала раны? — говорю я, и она застенчиво кивает. Я едва могу натянуть улыбку.
— Как это произошло? — спрашиваю, и голос выходит хрупким.
Влада ерзает, пытаясь отодвинуться; глаза стеклянные, губы дрожат. Она отводит взгляд и, кусающая губу, начинает говорить тихо:
— Это было после школы. Он пригласил меня к себе, сказал, что я классная и хочет провести со мной время... — она почти шепотом. — Я согласилась. Я виновата.
Словно нож в сердце. Я прижимаю ее крепче.
— Ты ни в чем не виновата, — шепчу, но слышу, как мои слова хрустят. — Кто он?
Она отстраняется и испуганно смотрит на меня. Влада садится, вздрагивает, когда ее тело касается одеяла.
— Что у тебя там? — спрашиваю, едва сдерживая злость.
— Ничего, — быстро отвечает она, отползая к краю кровати.
— Покажи, — прошу, пытаясь быть мягким, но голос дрожит. Влада сцепляет пальцы на подоле футболки, отчаянно сжимая ткань; по ее глазам видно, что ей больно.
Я хватаю ее за руки и аккуратно переворачиваю ее на живот, и она всхлипывает, просит отпустить. Но мне нужно видеть правду. Поднимаю подол — обе ягодицы покрыты синяками и покраснениями, следы побоев. Это насилие, и кровь стынет в венах.
— Что это? — спрашиваю, опуская ее.
Она переворачивается на спину, закрывает лицо руками и тихо хнычет.
— Я не хочу об этом говорить! — вырывается у нее с рыданиями, но следом, она вздыхает и отводит взгляд. — Он бил меня ремнем, а потом... — она будто не может сказать дальше, но наконец шепчет, — он закрыл мне рот и насиловал. Потом — выбросил на улицу.
Эта фраза бьет в печень. Я стою немым, в голове — белый шум. Мне больно как никогда.
— Кто он? — спрашиваю, сжимая зубы, и слова рвутся из груди как приговор. — Влада, ответь, — прошу я ласковее.
Она задыхается от плача, пытается успокоиться, и, наконец, выдыхает:
— Ара... Арагонский из 11-Б.
Я взрываюсь.
— Я убью его, — срывается с моих губ.
***
Этого подонка искать долго не пришлось. Этот козел, этот ублюдок всегда на виду. Я вообще удивляюсь, как его еще не засадили — у него столько проблем с ментами, что в нормальной стране он уже давно бы сгнил за решеткой.
Блять, как я сразу не понял, что это он?! Еще тогда, когда Влада рыдала и я увидел ту ебаную фотографию. Он же классический шакал-бабник, конченый извращенец: трахает все, что движется, даже не разбирая лиц. Главное, чтоб ноги раздвинула.
Захожу в клуб. С порога в нос хлещет смесь из дешевого бухла, сгоревшего табака и кальянного дыма. Сладкий аромат парфюма перемешан с потом, и все это липким облаком висит над толпой. Музыка орет так, что уши режет, басы долбят в грудь, будто сердце пытается вырваться наружу. Толпа корчится под бит, тела трутся друг об друга, будто весь этот сброд пришел сюда потрахаться стоя.
Я пробиваюсь сквозь толпу. Его здесь нет. Но я знаю — он тут. Каждую пятницу этот шакал прячется в вип-зоне, как крыса в сырной дыре. Подхожу к администраторше. Вижу — глаза сканируют меня с головы до ног, но я уже достаю бумажку. Деньги решают все. Она улыбнулась, пропустила.
VIP. Другой мир.
Дорогой алкоголь, мебель в кожзам, музыка чуть тише. Тут люди делают вид, что выше этой грязи, но на самом деле такие же свиньи, только кошельки потолще.
И вот он. Сиживает, как царь ебаного свинарника. Развалился на диване, как король мира, а вокруг него шлюхи. Не женщины — именно шлюхи. Одна уже сидит у него между ног. Вторая висит на его шее, третяя лениво покачивает ногой, потягивает коктейль и щелкает его пуговицы, как будто это игрушка. Они смеются, шепчут ему на ухо, а он ржет в ответ, зубы сверкают.
Я иду прямо на него мимо чужих взглядов — мне плевать. Я становлюсь напротив. Он поднимает глаза, и на его ебальнике появляется та самая ухмылка, от которой кровь у меня закипает.
Кулак врезается в его рожу так быстро, что даже я сам не успеваю моргнуть. Его голова резко откидывается назад, нос лопается фонтаном. Шлюхи визжат, отпрыгивают, одна роняет бокал. Стекло бьется о пол. Я хватаю его за воротник и снова бью. Его челюсть хрустит под моей рукой.
— Что ты сделал с моей сестрой? — рычу я ему прямо в лицо, и чувствую запах его крови, металла, смешанного с алкоголем.
— Сестричка нажаловалась? — прохрипел он, ухмыляясь сквозь боль.
Меня дергает, как током. Я втыкаю пальцы ему в горло, сжимаю так, что глаза у него вылазят.
Он хрипит, пытается вдохнуть, но воздух проходит только свистом. Толпа уже смотрит, но мне похуй. Я бью его еще, и еще.
— Говори! — орет мое горло.
Он кашляет, захлебывается, но находит силы плюнуть. Прямо мне в лицо. Горячая кровь растекается по щеке, и вместе с ней вылетают его слова:
— Надеюсь, на ней еще остались соки твоей сестры.
Я зверею. Все вокруг глохнет. Я вижу только его рожу. Сжимаю горло до боли в пальцах, второй рукой колочу, костяшки уже горят.
— Ты подонок! Она ребенок! Ей даже нет еще шестнадцати!
Я хватаю его за воротник, тащу на себя и снова бью. С глухим хрустом мой кулак ломает его ебаное самодовольство.
— Через два месяца будет, — ухмыляется он, кровь течет по губам.
Его рот открывается, как у рыбы, он пытается глотнуть воздух. Вокруг уже шум, народ сбежался смотреть. Мне похуй.
Я бью его кулаком в лицо, потом еще и еще. Его кровь стекает по моим пальцам, липкая, горячая.
Я отпускаю его. Он падает, бьется головой о пол, но продолжает ржать сквозь кровь.
— Твоя сестра чертовски вкусная, — тянет он. — Бля, мужик, ты бы слышал как она сладко кричит, пока я трахаю ее.
Кровь в висках закипает. Я больше не думаю.
Просто зверь внутри берет контроль. Я пинаю, бью кулаками, ногами. Его лицо превращается в месиво.
Я не слышу ничего. Только его хрип, его кровь, что течет по моим рукам. Его попытки закрыться руками жалкие, но я раздираю их, достаюсь до его рта, до его глаз. Я бью, пока дыхание не сбивается, пока перед глазами не темнеет.
И вдруг... чужие руки. Жестко, резко. Меня дергают назад, руки скручивают. Щелк! Наручники. Холодный металл впивается в запястья. Воздух снова возвращается, и я понимаю, что меня держат.
***
Я уже где-то час сижу в этом поганом кресле в участке. Оно продавило мне задницу, скрипит, как старая телега, от него воняет, будто на нем до меня сутки подряд сидели алкаши с перегаром. Мужик напротив — полицейский, то ли сержант, то ли просто какой-то усталый клерк в форме — порасспрашивал меня о всяком. Я отвечал вяло, без охоты, будто проглатываю слова. Он только глухо вздыхал, перебирая какие-то свои бумаги, щелкал ручкой, кивал и делал вид, что записывает что-то важное.
Я специально тянул слова, глядел в сторону, потому что нихуя не собирался облегчать ему работу.
Время тянулось, как резина. Часы тикали, и каждый щелчок бесил сильнее. Я постукивал ногтем по столу — тук-тук-тук — лишь бы не сорваться и не послать его нахуй.
Вдруг скрипнула дверь, этот звук разорвал тишину, и вместе с ним прорезался голос:
— Здравствуйте, приехал как только смог.
Блять. Ну нет. Это издевательство.
Я вздыхаю, сжимаю зубы. Отец.
— Вы его отец? — спрашивает полицейский, поднимая глаза.
Я медленно перевожу взгляд на отца, слегка поворачиваясь назад.
— Нет, мачеха. — тихо фыркнул я.
Он стоит в дверях, высокий, усталый, с этим своим взглядом «как ты меня заебал».
— К сожалению, — произносит он, и у меня тут же дергается губа.
Я фыркаю себе под нос, едва сдерживая усмешку.
К сожалению, говорит... тоже мне, отец года.
— Я могу с вами поговорить? — спрашивает мужчина, кивая на дверь.
— Конечно, — отвечает отец, голос у него ровный, но я-то знаю, как он внутри кипит.
Я наблюдаю, как этот серый клерк поднимается, жестом приглашает его в коридор. Щелчок двери. Все. Я остаюсь один. Вздыхаю, скрещиваю руки на груди, откидываюсь назад, снова начинаю стучать ногтем по столу. Жду. Минуты тянутся, как вечность.
Наконец они входят внутрь, отец выглядит так, будто ему только что показали все мои грехи. Он кивает мне:
— Пошли.
Я хватаю свои вещи, поднимаюсь и быстро прохожу мимо полицейского, даже не глядя на него.
— Хорошего вам дня, — мямлю я, и сам понимаю, как глупо это звучит. Тот только кивает, и дверь захлопывается за моей спиной.
— Пап... — начинаю я, но отец хватает меня за затылок и сжимает его так, что я едва не шиплю от боли.
— Ты что, блять, творишь?! — рявкает он.
Я усмехаюсь, слыша, как он матерится. Обычно он держит себя, но сейчас сорвался.
— Ты избил человека.
— Ничего, поправится, — говорю я, с натянутой ухмылкой.
Он толкает меня вперед, я разворачиваюсь к нему, глядя прямо в глаза, дерзко, хоть внутри и ноет.
— Он в больнице с двумя переломами, идиот! Чем ты думаешь? Задницей?
— У него не может быть переломов! — восклицаю я, — Я не достаточно выбил из него дурь, чтобы так искалечить его!
— Господи, Рома... — вздыхает отец, зарываясь пальцами в свои волосы. Он будто реально стареет на глазах. — Ты хоть понимаешь, что натворил? Его отец грозится написать на тебя заявление.
— Ничего. Дядя вытащит, — хмыкаю я.
Отец хватает меня за шиворот и тянет к себе, глядя прямо в лицо.
— Думаешь, что у Гриши дел других нет? Только о тебе заботиться?
— Я его любимый племянник. Он вытащит меня из любой ситуации, — утверждаю я, натягиваю улыбку, хотя внутри все сжимается.
Отец отпускает меня, отворачивается, вздыхает.
— Ты просто не понимаешь, как это все устроено.
— Понимаю, — бросаю я.
— Что-то не видно, — хмыкает он.
Я закатываю глаза, но тут же рвет меня изнутри.
— Он надругался над моей сестрой. Что я, по-твоему, должен был делать? Смириться?
— Да! — взрывается отец. — Смириться. Всем было бы так лучше. Никто бы не знал. Ни о ней, ни о нас.
— Как ты можешь так говорить?! — я смотрю на него так, будто впервые вижу. — Она твоя дочь!
— А ты мой сын, — поворачивается он ко мне, глаза в упор, и голос ломается. — Я люблю вас обоих. И я хочу вас уберечь.
Я отворачиваюсь, застегиваю куртку, слышу его сбивчивое дыхание.
— Возвращайся домой, — говорит он глухо. — После мы еще поговорим.
Я вздыхаю, раздраженно, зло, и молча выхожу из участка.
После участка я свалил в клуб. Четвертый бокал — ноль, даже не заметил, как он опустел. Голову стягивает будто в тиски, в висках стучит. Как же меня все это, блять, заебало. Хоть вой. Хочу съебать к чертовой матери отсюда. Снять квартиру, тащить туда Аделину, закрыть дверь и не открывать никому, кроме нее. Чтобы весь этот пиздец с родителями, школой, сраными разборками остался за дверью. Но нет. Отец из-под земли меня достанет, если я школу не закончу. Он сожрет меня живьем. Еще пару месяцев. Всего пару, блять. А я уже еле дышу.
И есть еще одна маленькая проблемка — Аделина. Моя маленькая чертовка. Что мне с ней делать, а? То она рядом, то она чужая, то она с этим долбоебом Тимуром. Мой опьяневший мозг, кажется, даже не понимает, что происходит. Блять, да я, похоже, под чем-то. Пальцы дрожат.
Сердце уже колотится быстрее, чем я успеваю пить. Виски в желудке как яд, а мозг орет: звони ей. Звони, долбоеб, звони, иначе сойдешь с ума.
Достаю телефон, набираю ее. Стук ногтя об стеклянный стакан с виски режет уши, губы поджаты, сердце бьется быстрее, как только слышу ее голос — нежный, тягучий, как сон.
— Да? — ее голос. Сонный, нежный, будто она только что из постели.
Она что, спала? У Тимура, что ли?
— Привет, — чешу затылок, хотя она этого не видит. — Извини, если разбудил. Как ты?
— Все нормально. — голос ровный, но какой-то натянутый. — Ты по делу? Я сейчас не дома, и... я немного занята.
Я фыркаю в трубку. Ну ясно, где она. Даже гадать не надо.
Че там, ждет пока ее сладкий Тимурчик выйдет из душа после того, как выебал ее?
— Наверное, ждешь его с душа, да? — спрашиваю я. Самому хочется себя ударить за эту несдержанность. — После ахуенного секса, конечно.
Тишина. Только ее дыхание. Я сжимаю челюсть, будто хочу сломать себе зубы.
— Это все? — сухо спрашивает она. — Ты ради этого позвонил? Да, жду. — и добавляет: — Ты что, пьян?
— Я всегда пьянею от твоего голоса, принцесса, — ухмыляюсь, хотя внутри все крошится.
— Я серьезно, Рома, — голос ее становится жестче.
— Может быть, немножко, — уклоняюсь я.
— Любимая, ты с кем-то разговариваешь? — слышу мужской голос.
Я будто получаю удар в солнечное. Меня выворачивает.
— Это Рома звонит, — отвечает она, спокойно, будто я какой-то мусорный звонок из банка.
Мне даже смотреть не надо — я знаю, что этот долбоеб улыбается. Слышу его сраный голос:
— Передавай ему привет, — снова его голос.
Сука, как же хочется врезать.
— Он тебе привет передает, — ее голос, спокойный, но будто специально, чтобы меня добить.
Это издевательство. Пусть лесом идет.
— Нахуй пусть идет, — рычу я.
— Он тебе тоже, — отвечает она Тимуру. — Не звони мне попусту. Я занята. Пока.
Сбрасывает.
Я раздраженно откидываю голову назад и встречаюсь глазами с барменом.
— Что смотришь? Лей еще, давай, — фыркаю я, сунув ему стакан.
Тот молча льет еще текилы, я жадно пью. Жидкость течет по горлу, обжигает, но не согревает. Смотрю на телефон — несколько сообщений и звонков от мамы, Влады. Хмыкаю. От отца — ни хрена. Прошел час. Точно уже дома сидит и раздувает перед мамой, какой я безнадежный долбоеб. Хоть в чем-то он прав.
Я пью еще пару коктейлей, которые мне подсунул бармен, и собираюсь валить домой. Выхожу на улицу, прислоняюсь к стене клуба, тяжело дышу. Достаю сигареты, одну сую между губ, чиркаю зажигалкой.
Глубокий вдох. Дым наполняет легкие. Выдох — кашель, горечь, глаза слезятся. Ебать, мозг, кажется, выключается. Делая еще пару затяжек, чувствую, как в животе все бурлит. Привкус рвоты поднимается к горлу. Сука, и гадкая смесь рвется наружу. Кашляю, выплевывая остатки. Выпрямляюсь, шатаюсь.
— Сука... — рявкаю я, морщась.
Ненавижу такое чувство...
Да и воды, блять, хочу. Я едва иду.
Прохожу мимо нескольких подъездов, сворачиваю за угол, прислоняюсь спиной к стене, тяжело дышу. Вдруг слышу громкий свист.
Поворачиваю голову. С правой стороны — два парня, выходят из тьмы, как собаки. С левой — еще один. Блять. Я их знаю. Псы Арагонского. Эти козлы — каждый за каждого убьет.
— Этот тот самый? — спрашивает один, подходя ближе, закрывая другого.
— А кто же, — фыркает второй.
Мне плохо. Надо же было так набухаться.
— Роман, не так ли? — приседает передо мной парень. Черная кепка, темная куртка, глаза — сплошная темнота. Белая улыбка режет глаза. Он хватает мой подбородок, сжимает. Скулы ломит. Я хватаю его руку, отрываю от своего лица.
— Ну я, и че? — рявкаю я. Меня сейчас, блять, вырвет на него. — Что вам нужно? Ваш дружок заплакал, и вы пришли вступиться за него?
Он ухмыляется, хлопает меня по щеке, поднимается, возвышаясь надо мной.
— Оу, может, тебе водички дать? — спрашивает он и, не дав ответить, поворачивается к своему: — Дай воду, Никит.
Я перевожу взгляд на парня слева. Тот достает из сумки маленькую бутылку воды и бросает. Этот ловит, смотрит на меня, открывает. Я смотрю на воду, пересохший рот, дикий голод во всем теле.
— Хочешь? — спрашивает он, вновь приседая передо мной.
Голова раскалывается. Я киваю, тянусь. Он смеется, поднимает бутылку над моей головой — и вода льется мне на волосы.
— Упс. Извини, я немного неуклюжий, — улыбается он.
Я бью рукой по бутылке — она отлетает.
— Упс. Извини, я немного неуклюжий, — повторяю его слова, пытаясь ухмыльнуться. — Рука дернулась.
Он дышит тяжело, глаза полыхают. Хватает меня за шиворот, тянет.
— Надеюсь, эта тварь подохнет, — рявкаю я, не сводя с него глаз, намекая на Арагонского.
Он бьет своим лбом об мой. Я ударяюсь затылком об стену. В глазах темнеет. Он держит меня за плечо, бьет. Я бью его в живот. Он сгибается, я едва поднявшись бью его в грудь. Двое остальных просто смотрят.
Он тяжело дышит. Я, собрав остатки сил, бью его как могу. Чувствую, как меня резко оттягивают, бросают на холодную землю. Начинают бить ногами — остальные двое. Третий выплевывает кровь, идет к ним.
Я пытаюсь отбиться, освободиться, но они продолжают. Боль растягивается по телу, по плечу, спине, бедру. Удар в живот — выплевываю кровь, в глазах все плывет. Руки уже покрыты фиолетовыми пятнами.
— Ладно, парни, хватит с него, — говорит тот, которому я вмазал. Он приседает передо мной, хватает за горло и бьет пощечину. — Еще раз тронешь Вадима — и мы тебя под землю закопаем. Я не шучу.
Я даже голову поднять не могу. Все тело ноет. Он плюет в меня. Их шаги растворяются в звуках дождя.
Я переворачиваюсь на спину, болезненно стону.
— Сука... — срывается с моих губ.
Пьяный, побитый, я едва заставляю себя подняться и начать идти домой.
Я едва иду. Ноги подкашиваются, каждый шаг — будто ломаюсь изнутри. Иногда реально чуть не падаю мордой в асфальт, но, сука, держусь. Упрямо, как баран. Подхожу к своей улице и вдруг рвет. Я падаю на колени и блюю кровью — тягучей, теплой, мерзкой. Она течет по губам, подбородку, капает вниз, смешиваясь с дождевой водой. Красные разводы расползаются по серому асфальту.
Я промок до нитки, весь насквозь. Холод впивается в кости. Глаза еле держат фокус — мир плывет, будто я под водой. Падаю на спину, смотрю в небо. Хмурое, тяжелое, будто хочет меня задавить. Капли падают на лицо, стучат по ресницам, смывают кровь. Я морщусь, но потом закрываю глаза.
Тишина. Блять, вот он — долгожданный покой.
— Рома? Это ты? — слышу нежный девичий голос.
Я поворачиваю голову. Передо мной — Аделина. Зонт в руке, на плечах черная мужская куртка. Я фыркаю. Конечно, блять, не ее. Чужая. На ней короткое красное платье, обтягивающее, будто вторая кожа, на ногах шпильки, сумка через плечо. Ненавижу, когда она в красном. Красный бесит, провоцирует, кричит. Но, сука, ей он идет так, что у меня дыхание перехватывает. Она словно красная роза, только внутри не шипы — там, блять, хрупкий розовый лотос.
— Нет, сосед, — отвечаю я хрипло. Но дождь будто проветривает мозги, возвращая меня в реальность.
— Я нормально спросила, — раздраженно отвечает она и идет ко мне, цокая шпильками по асфальту.
Она приседает передо мной, зонт закрывает дождь. Капли больше не бьют по лицу, но от этого легче не становится. Ее лицо близко. Идеально выведенные стрелки на глазах, мокрые губы, дыхание сладкое, теплое. А я — грязное, разбитое, пьяное говно.
— Что с тобой произошло? — ее голос дрожит, но она пытается держать себя в руках.
Мои руки разбиты, все в крови. Я тяну дрожащие пальцы к ее щеке, касаюсь нежной кожи. Она не отстраняется. Только смотрит. На секунду я словно проваливаюсь в ее глаза. Убираю руку и вижу, что оставил на ней кровавый след.
Я откидываю голову обратно на мокрый асфальт. Волосы липнут, грязь, вода, кровь — полный набор.
Поворачиваю к ней голову. Она ждет.
— Да так, — хриплю я, откидывая голову назад. Волосы мокрые, прилипшие ко лбу. — Ничего страшного.
— Ничего страшного? — она почти шипит. — Да ты, блять, выглядишь так, будто тебя на органы делили! Поднимайся. Тебе нужно домой, — говорит Адди и встает.
Я бросаю взгляд на ее ноги. Черт. Вид еще тот. Красное платье, длинные голые ноги, и я снизу смотрю на нее, как на чертову богиню, которой почему-то до меня есть дело. Я облизываю пересохшие губы.
— Ты не замерзла? — едва шевелю губами.
— Я — нет. А ты, если здесь продолжишь мерзнуть, да! — грубо отвечает она и снова приседает.
Ее руки ловко застегивают мою куртку, при этом она как-то умудряется держать зонт.
— С утра ты была добрее, — усмехаюсь я, затуманенным взглядом смотря на нее.
— Это были гормоны, — отрезает она. — Давай, поднимайся.
— Я не могу. Мне и здесь заебись, — хриплю я. — Иди домой. Ты простудишься, заболеешь. Из-за тебя у меня причин не будет в школу идти.
Адди закатывает глаза и тяжело вздыхает.
— Это ты простудишься, долбоеб. Я не хочу от бабок местных слушать, что бомжи опять на асфальтах валяются.
Я смеюсь, отворачивая голову. Смех рвет горло, отдается болью в груди.
Она хватает меня за рукав, тянет. Я чуть приподнимаюсь, и она ловко складывает зонт, закидывает мою руку себе на плечо. Ее хрупкая, но упорная фигура держит меня. Она сжимает меня за ребра, я скриплю зубами от боли.
Я утыкаюсь носом в ее шею. Ее кожа пахнет цветочным парфюмом, сладким и свежим. Дождь капает на ее ключицы, а я жадно вдыхаю запах.
— Ох, Адди, как же хорошо, что ты здесь, — шепчу я, почти теряя сознание.
— Заткнись, — бросает она, но шаг не сбавляет.
— Мне так холодно, — хнычу я, цепляясь за ее плечо, чувствуя ее холодную кожу. — Моя бедная девочка... замерзла... — язык еле ворочается.
Она сжимает зубы, не отвечает. Я слышу только ее дыхание, цокот каблуков и шум дождя. Я прикрываю глаза, едва перебираю ногами. Иногда спотыкаюсь, но она держит.