Глава 12
— Сорок один, сорок два... — скучным, почти роботизированным тоном считает Чернецкий. — Сорок три, сорок четыре, сорок пять.
Я отпускаю турник, тяжело выдыхаю и вытираю ладони о спортивные черные штаны. Плечи горят, мышцы тянут.
— Все? — спрашивает Игнат, бросая на меня скучающий взгляд.
— Да, больше тебя, кстати, — хмыкаю, криво улыбаясь.
— Я вчера бухал, не в состоянии бить рекорды, — обреченно вздыхает он, садясь на лавку и вытирая шею подолом футболки.
— Бухал? И без меня?! — я изображаю возмущение, хотя понимаю — он просто не хотел повторения того, что было в клубе.
— Ты бы мне всю печень вырвал своими «давай еще по одной», — фыркает Игнат, закатывая глаза.
Я смеюсь, подхожу к лавке, хватаю футболку и натягиваю ее на себя. Ткань липнет к потной спине, но пофиг.
— Игорь будет? — спрашиваю, глядя на него. — Ты не звонил ему?
— Не думаю, что ему есть до нас дело, — отвечает Игнат, и в голосе сквозит ирония. — Он же теперь папашей будет. Надо, блять, готовиться к супружеской жизни, — он складывает пальцы в воздухе в кавычки, и я не удерживаюсь от ухмылки.
Пот медленно стекает по виску, и я машинально стираю его рукой. Краем глаза замечаю знакомую фигуру — Будаев, он же Бяша, идет к нам, проходя мимо девушек у тренажеров.
— Привет, пацаны, — протягивает руку. Мы по очереди жмем.
— Где ты пропадал? — смеется Игнат, хлопая его по плечу.
— Да дела были, — отвечает тот коротко, но в голосе есть усталость, не просто «дела», а будто жизнь придавила.
— К супружеской жизни готовился? — усмехаюсь, глядя на него, но Бяша лишь мотает головой.
— Да нет.
— А разве вы ребенка не оставили? — спрашиваю, не сразу улавливая, как в его лице что-то резко меняется.
Он бросает взгляд на Игната и отворачивается.
— Это пиздец, — тихо говорит Будаев, садясь на скамейку.
Мы с Игнатом переглядываемся.
— Что случилось? — осторожно спрашиваю.
Он долго молчит, будто пытается подобрать слова, но потом все-таки выдыхает:
— У Катьки... выкидыш случился.
Воздух будто густеет. Игнат протягивает руку, кладет ему на плечо, что-то шепчет, вроде бы извинение, а я просто стою, не зная, что сказать.
— Мне очень жаль, — наконец вырывается из меня. — Мы тебя уже в отца записали, думали, убьет тебя мама или нет.
Бяша усмехается, но в этом смехе столько боли, что даже Игнат замолкает.
— Сказать вам честно, — продолжает он, глядя куда-то в пол, — я хотел этого ребенка. Катька — нет. Она сильно переживала, стрессовала. Наверное, из-за этого... Господь забрал нашего ангелочка.
Я хлопаю его по плечу.
— На все воля Божья, брат.
Он усмехается.
— С каких пор ты у нас верующий стал?
— С недавних, — отвечаю и присаживаюсь рядом. Обнимаю его одной рукой. — Все будет хорошо, слышишь? — говорю, даже не зная, верю ли сам.
***
— Роман, вас к директору вызывают, — голос завуча рвет тишину, вытаскивая меня из мыслей.
Я моргаю, отрываюсь от тетради, в классе все уже уставились. Эти взгляды — как прожектора: будто я сейчас выйду на сцену и начну оправдываться.
— Чего опять? — бурчу я, но поднимаюсь, хватаю сумку и иду к двери.
Возвращаться сюда я точно не собираюсь. Нахуй мне этот кабинет, эти косые взгляды, эта псевдошкольная мораль.
Завуч идет впереди, каблуки цокают по полу, а я следую за ней молча. Без понятия, что я опять натворил.
— Входи, — говорит она, открывая дверь.
Я стучу и захожу.
И сразу — стоп.
В кабинете три человека: директор, девчонка и парень, явно старше ее. Возможно, мой ровесник. Одиннадцатый класс, может десятый. Девчонка нервная — пальцы теребят ручку, губы покусаны до крови. Парень кажется спокойным, но нервные дрожащие пальцы выдают его.
— Садись, Рома, — голос директора резкий, как выстрел.
Я сажусь, косо глядя на девчонку.
— Арина, — обращается директор, судя по всему, к девушке.
Она глотает воздух, потом вдруг поворачивается ко мне.
— Ты же видел, что он приставал ко мне возле раздевалки? — выдыхает она.
Я моргаю.
— Чего? — едва выдавливаю.
Я смотрю на нее — испуганная, хрупкая, и вдруг она напоминает мне Владу. Те же глаза, то же дрожащее дыхание.
— Рома, ты видел? — повторяет директор, чуть наклоняясь вперед.
Мозг будто щелкает. Я не знаю, кто она, но вижу парня, и, судя по его лицу, что-то там и правда было.
— У нас должна была быть история, — начинаю я, вешая маску спокойствия. — Я проходил мимо и видел, как он... ну, приставал. Возле раздевалки.
Девчонка кивает, едва сдерживая слезы. Парень хмурится, сжимает зубы.
— Почему ты не помог ей? — спрашивает директор.
— Хотел вмешаться, но она уже убежала, а он свалил.
Директор устало смотрит на меня, потом вздыхает:
— Хорошо. Можешь идти. Арина, ты тоже.
— Спасибо, — шепчет она, хватая рюкзак.
Мы выходим почти одновременно. В коридоре она вдруг хватает меня за рукав.
— Спасибо тебе, — говорит быстро, — и извини, что втянула. Ты ведь брат Влады? Я ее одноклассница, Арина. Она говорила, что ты хороший. Вот я и... вспомнила тебя.
Я пожимаю плечами.
— Ничего. Все нормально.
— Как я могу тебя отблагодарить?
— Просто не упоминай меня в следующий раз, — усмехаюсь и хлопаю ее по плечу.
Она улыбается, и я ухожу, доставая телефон.
На экране — сообщение от Влады.
Влада: Какой у тебя сейчас урок?
— Биология. Но я в коридоре, а что?
Влада: Мне нужно заяву от родителей написать.
— Какую еще заяву?
Влада: Мама хочет отвезти меня к врачу, но Наталья Алексеевна сказала, что без заявки не отпустит, а мой почерк сразу запалят.
— А мама забрать тебя не может?
Влада: Она на работе. Сказала, будет ждать возле больницы, если успеет.
— Ты сама доберешься?
Влада: Я же не маленькая.
— Тогда жду тебя в коридоре.
Я дохожу до ее класса.
— Давно ждешь? — слышу знакомый голос.
Она садится рядом, на подоконник. Волосы отбрасывает назад, дает мне чистый лист и ручку.
Я начинаю писать, вспоминая, как это вообще делается. Рука двигается по бумаге.
— Страшно? — спрашиваю, не поднимая глаз.
— Очень, — тихо отвечает она, вертит пальцами, глядит в окно. — Наверное, больно будет...
Я хмыкаю.
— Не знаю.
— Надеюсь, циститом не заболею, — натягивает натянутую, нервную улыбку.
Я треплю ее по волосам, отдаю листок.
— Удачи, — говорю и поднимаюсь.
— Спасибо, — шепчет она.
Я хватаю ее за затылок, чуть наклоняю голову и целую в лоб.
Она замирает, потом улыбается.
Я разворачиваюсь и ухожу, не оборачиваясь.
***
— Могу тебя поздравить, любимый, — подходит ко мне Игнат. Он захлопывает дверь раздевалки так, что металл звенит, и хлопает меня по плечу, ухмыляясь.
— У нас физра с параллелью.
— О боже, — фыркаю я, закатывая глаза и отворачиваясь, будто это новость уровня «все, конец света».
И ровно в этот момент дверь снова открывается — и вваливается эта ебанная параллель. Толпа шумных, самодовольных, будто они сюда не на физру пришли, а на красную дорожку. И, конечно же, там он. Аделинкин Тимурчик.
Его бы еще прожектором подсветить, чтоб наверняка. Стоит, улыбается, волосы в идеальном беспорядке.
— Ебать, они меня бесят, — шепчет Игнат мне на ухо, доставая бутылку воды из портфеля и делая глоток.
— А мы их, — усмехаюсь я, скользя взглядом по всей этой параллельной тусовке.
Некоторые здоровались, кое-кто просто смотрел косо, будто мы им воздух портим. Остальные делали вид, что слишком заняты растяжкой или разговорами — будто нас нет.
Мы с Игнатом выходим из раздевалки, и он оглядывается с таким выражением, будто его только что заставили нюхать носки после трехдневного похода.
— Ненавижу, когда наш урок совмещают с параллелью, — возмущается он. — Завоняют всю раздевалку, а потом дыши этим, блять.
— Если сегодня будут нормативы — мы в паре, — я слегка задеваю его плечом, будто предупреждаю.
— Если Степаныч опять не придумает делать пару из девочек и мальчиков, — ухмыляется Игнат, подмигивая. — Смотри, какая у Алиевой задница.
— Тебе бы только про задницы думать, придурок.
— А что, благородное занятие, — смеется он. — Зато я наконец-то отпустил эту Анжелу. Думаю, с какой-то крошкой замутить и тебе советую. Хватит за Вронской сохнуть. Ты же у нас такой секси, любая под тебя бы легла.
— Конечно, любая. Только вот Аделина не хочет под меня ложиться, — я резко раскидываю руки, будто показываю масштаб катастрофы, и бросаю на него косой взгляд, шагая к шеренге.
Степаныч, как обычно, в своем репертуаре — орет на кого-то из параллели и уже начинает свою любимую песню:
— Сегодня — нормативы!
— Ебануться можно, — шепчу себе под нос.
Наш физрук тот еще дебил. Он никогда не считает подтягивания правильно. Конечно, в норме подтягиваться должны по очереди, а не по двое и с разным количеством повторений. Я бы еще понял, если бы подтягиваться приходилось вместе, синхронно, но у нас все совсем по-другому.
Я наблюдаю, как Игнат подтягивается, соревнуясь с каким-то типом из параллели. У обоих лица красные, вены на руках вздулись, а Степаныч аж сияет — ему эти соревнования, кажется, вместо виагры.
— Давай, давай! — кричу Игнату, когда он почти догоняет соперника.
Он спрыгивает, довольный, я хлопаю его по плечу.
— Молодец! Вот так, туда их, этих выскочек.
Он ухмыляется, вытирает пот со лба.
— Пятифанов, Власов, запрыгивайте! — орет физрук.
— Порви его к чертям, — сжимает мое плечо Игнат, и я хмыкаю:
— Я подумал не в том смысле.
Он ржет, хлопает меня по спине и подталкивает вперед.
Я подхожу к турнику, вытираю ладони о шорты. Краем глаза замечаю, как Тимур целует Аделину в щеку. И в тот момент у меня внутри что-то просто щелкает.
Раздражение, дикое, как будто мне на язык насыпали стекла.
Он запрыгивает на турник рядом.
— Так, стоп. Запрыгивайте одновременно, чтобы не было претензий, — говорит Степаныч, облокотившись на скамейку.
Мы спрыгиваем, ждем сигнала.
— Давайте! — орет он.
Я запрыгиваю на турник одновременно с Тимуром.
— Приготовились... начали!
Первое подтягивание идет легко. Второе — уже хуже. К четвертому я слышу, как у Тимура дыхание даже не сбивается. Этот гад подтягивается как робот.
Каждый подъем отзывается в голове — «не дай ему выиграть, не дай ему, блять, выиграть».
— Давай, Рома! — слышу Игната. Но мой взгляд уже сам собой скользит в сторону — и все.
Аделина. Подходит к Игнату сзади. Кладет руку ему на плечо. Встает на носочки, что-то шепчет ему.
Я ничего не слышу. Ни Игната, ни Степаныча, ни себя.
Я хочу знать, что она сказала.
Что. Она. Сказала.
Игнат кивает, бросает взгляд на меня, и говорит ей что-то в ответ. И улыбается. А потом машет мне рукой, орет:
— Рома! Идиот, что с тобой?! Он тебя на десять подъемов обогнал!
— Что? — выдыхаю я, будто очнулся.
Пытаюсь ускориться. Тело горит. Ладони скользят, мышцы сводит, но я продолжаю.
Пока он делает двадцать пять — я пятнадцать.
Сука.
Срываюсь, падаю, злюсь на все, включая кислород.
Степаныч хлопает Власова по спине:
— Молодец, Тимур!
Я фыркаю, подхожу к Игнату.
— Дерьмо! — рявкаю, пинаю портфель так, что из него вылетает бутылка.
— Ебать, ты лох, — смеется Игнат, зарываясь пальцами в волосы.
Я хватаю его за рукав.
— Это ты виноват! О чем ты с Вронской шептался?
Он ухмыляется.
— Ревнуешь?
— Конечно же нет! Мне просто интересно, — рявкаю и отпускаю.
Он смотрит на меня чуть мягче.
— Она спросила, есть ли у меня вода, — глухо говорит он.
— У тебя? — я усмехаюсь. — Прям уж.
— Я не понимаю тебя, — он вздыхает. — Ты проебал Власову из-за своей больной ревности, а виноват почему-то я.
— Это было не из-за ревности, — фыркаю я. — Просто отвлекся.
Он хлопает меня по плечу.
— Пойдем, пока за нами не пришли.
Мы молча выходим из раздевалки.
***
— Я хочу убить его. Нет, придушить. Меня рвет на части.
— Ну смотри — Игнат валяется на кровати, закидывая в рот виноград, как будто у нас тут не разгар личного апокалипсиса, а чертова римская оргия. — Мы можем это прокрутить, — лениво бормочет он, — но сидеть, в случае чего, будешь ты.
Он даже не смотрит на меня, просто бросает слова в воздух, щелкая пальцами, как будто дирижирует моим терпением.
— Да хоть расстреляй, — бурчу я, подходя к окну, обхватываю ладонями холодный подоконник, будто тот хоть немного остудит мой кипящий мозг.
— Я уже заебался за этим наблюдать, — выдыхаю сквозь зубы, не поворачиваясь.
— Опять шторы закрыла? — спрашивает он, перекатываясь на спину. — Ну хочешь, я буду с тобой встречаться?
Я поворачиваюсь к нему, усмехаясь, но больше от безысходности, чем от веселья.
Он смотрит на меня с видом «ну а че, логично же».
— Ну а что? Мы с тобой уже как семейная пара. — Иногда вместе живем, ругаемся, терпим друг друга. Осталось только кольца купить — и все, пока смерть не разлучит нас.
— Звучит как ебаный кошмар, — фыркаю я, бросаясь на кровать рядом.
Он довольно улыбается, как кот, что только что съел канарейку. Протягивает мне тарелку с виноградом, я беру пару ягод, кидаю в рот. Он поднимается, тянется, и с видом бодибилдера заявляет:
— Кстати, зацени, какие у меня мышцы после сегодняшней тренировки.
Господи, будто я не видел это уже тысячу раз. Он приподнимает футболку, оголяя торс — и я чуть не задыхаюсь от смеха.
— Ты че, серьезно? — хриплю я.
Но все же облокачиваюсь на локоть, лениво тянусь и провожу рукой по его прессу. Жар от кожи, мышцы под пальцами напрягаются, и я нарочно спускаю ладонь ниже — до самой ширинки.
— Воу, воу, полегче, я же кончить так могу, — хохочет Игнат, прикусывая губу, будто его это дико забавляет.
Я закатываю глаза, убираю руку и падаю на спину, раскидывая руки.
— Дебил, — выдыхаю.
Игнат тут же падает на меня сверху, наваливаясь всем весом. Я фыркаю, пытаясь скинуть его.
— Свали нахуй, — ржу, упираясь в его грудь.
Он катится в сторону, громко смеясь.
— Давай в сайт знакомств зарегистрируемся? — внезапно говорит он, все еще дыша тяжело от смеха.
Я поворачиваюсь, щурясь.
— Айда, — выдыхаю, не особо задумываясь.
— Да ну?! — он резко подскакивает, глаза горят, как у ребенка, которому подарили PlayStation. — Я просто не могу поверить!
Он визжит от радости, а я ржу, глядя на этого идиота.
Пока я валяюсь на кровати, смотря в потолок, он уже, оказывается, все оформил.
— Как тебе вот эта? — спрашивает, подсовывая телефон.
Я смотрю в экран.
— Ниче се у нее сиськи, — выдыхаю.
— Охо-хо, сразу с козырей пошел, — смеется он. — Ладно, ее себе оставлю.
Он листает дальше, морщится, кивает, потом снова замирает.
— А эта?
Я подаюсь ближе. На экране — красивая блондинка. Нет, даже слишком красивая: кожа белая, глаза голубые, улыбка идеальная, как у тех, что на обложках журналов.
— Правда, очень красивая? — спрашивает он, щурясь, как будто испытывает меня.
Я поджимаю губу.
— Красивая, но... — замолкаю.
— Но что? — раздраженно бросает он.
— Она блондинка.
— Ах да, прости, она блондинка и очень напоминает тебе Вронскую! — театрально закатывает он глаза и падает на подушку. — Так, тебе нужно забыть Вронскую. Потрахаться с какой-то красоткой, как ты умеешь, и начать с ней встречаться.
— Зачем? — поворачиваюсь к нему. — Чтобы представлять Аделину на ее месте и потом самому себя добивать?
Голос звучит тише, чем я ожидал.
Он качает головой, усмехаясь.
— Ну тогда просто потрахайся. Без философии. Она, кстати, выглядит очень сексуально.
— А сколько лет не пишет? — спрашиваю, скептически глядя на экран.
— Думаю, семнадцать точно есть, — отвечает он.
— Ага, — я усмехаюсь. — А на деле пятнадцать. Я таких уже видел. После таких «семнадцати» хочется идти к психологу, а не на свидание.
— Мой милый Ромочка, — мурлычет Игнат. —
У пятнадцатилетней не могут быть такие глаза.
— Угу, глаза у нее и правда красивые. На тридцатилетнюю. — я фыркаю.
Игнат заливается смехом.
— Будешь под сиськой у нее лежать, на одной спать, второй укрываться, — ржет этот придурок.
— Да пошел ты, — толкаю его в плечо, он ржет еще громче.
Я встаю, зевая.
— Будешь пиво?
— Если холодненькое — буду, — ухмыляется он.
— Я знаю. Жду тебя на кухне.
— Сейчас приду, — подмигивает он, а я лишь машу рукой и выхожу.
Коридор пуст, тихо. Спускаюсь по лестнице вниз, босиком — доски под ногами холодные. В этот момент щелкает замок входной двери, дверь приоткрывается, и я вижу Владу.
— Как прием? — спрашиваю, мягко улыбаясь.
Но она, прикрывая лицо ладонями, рыдает. Пробегает мимо меня, тяжело дышит, поднимается наверх, не говоря ни слова.
— Эй, Влада, ты чего?... — но ответ только звук ее шагов, быстрых, дрожащих.
— Что происходит? — я поворачиваюсь к маме, стоящей у двери. Она закрывает ее, оборачивается ко мне, тяжело выдыхает.
— Поздравляю, — выдает она с такой интонацией, будто сейчас кого-то убьет. — Беременна твоя сестрица! Уму непостижимо — залететь в пятнадцать лет!
— Что... — довольно слышно срывается с губ, но не моих.
Я поворачиваюсь.
Игнат стоит на лестнице, побелевший, как простыня.