Глава 4: Невидимая школа
Тишину особняка разорвал крик горничной. Он замер в роскошных коридорах, как визг тормозов перед аварией. Чан, Хан и Хёнджин вывалились из кабинета, натыкаясь друг на друга в дверном проеме. В гостиной Феликс лежал на полу, свернувшись калачиком, его худенькое тело сотрясали беззвучные рыдания. Горничная, девчонка лет двадцати, тряслась у стены, зажимая рот ладонью, ее глаза были выпучены от ужаса. Сынмин и Ай-Эн застыли рядом, бледные как смерть.
«Феликс!» – Чан бросился к нему первым, опускаясь на колени на холодный паркет. Он тронул его за плечо. Кожа под тонкой хлопковой футболкой была ледяной. «Феликс, что случилось? Ты в порядке?»
Феликс вздрогнул, как от удара током. Он поднял голову. Его обычно яркие, чуть раскосые глаза были мутными, красными от слез, но самое страшное – в них не было ни капли осознания. Только животный страх и полная потерянность. «Я… я не знаю,» – прошептал он, голос сорванный, чужой. «Она… она смотрела… из сада… из темноты…» Его взгляд метнулся к панорамному окну, за которым клубились вечерние тени. «Голоса… они шептали… внутри меня…»
«Кто? Кто шептал?» – настойчиво спросил Хёнджин, вставая над ними. Его собственный голос дрожал, но в глазах горел не страх, а какое-то ожесточенное любопытство. Он бросил быстрый, колючий взгляд в сторону кабинета, откуда они выбежали – туда, где остался дневник Хана.
Феликс только покачал головой, снова уткнувшись лицом в колени. Его светлые волосы слиплись от пота. «Не знаю… не люди… холодные… злые…»
Дворецкий появился мгновенно, его бесстрастное лицо наконец выдавало тревогу. За ним – двое охранников в темных костюмах, руки у поясов, где угадывались очертания оружия.
«Господа, что произошло?» – спросил дворецкий, бросая оценивающий взгляд на Феликса и перепуганную горничную.
«Припадок,» – резко сказал Хёнджин, перекрывая возможные объяснения Чана. «От нервов. От всего этого дерьма. Ему нужно в комнату. Отдохнуть.» Его взгляд встретился с Чановым – твердый, предупреждающий. *Молчи.*
Чан кивнул, понимая. Отец. Охранники. Слишком много глаз, слишком много вопросов. Они и так уже лабораторные крысы в золотой клетке.
«Да,» – поддержал Чан, помогая Феликсу подняться. Парень шатался, его ноги подкашивались. Он опирался на Чана всей тяжестью, как ребенок. «Ему просто плохо. Сильный стресс.»
Дворецкий не выглядел убежденным, но кивнул. «Я провожу вас в ваши комнаты. Господин Феликс, вам нужен врач?»
«Нет!» – вырвалось у Феликса с неожиданной силой. Он отшатнулся от Чана, его глаза на миг вспыхнули тем самым странным, нечеловеческим светом. «Никаких врачей!» Потом свет погас, сменившись прежним страхом. «Просто… темноты…» – пробормотал он.
Комнаты им выделили на втором этаже, в дальнем крыле особняка. Широкий коридор с глухими дверями из темного дерева. Каждая комната – как номер в дорогом отеле: большая кровать с бельем, пахнущим свежестью, мягкий ковер, собственный душ с хромированными смесителями и стеклянной перегородкой, письменный стол, встроенный шкаф. Окна с видом на задний двор и ту самую, скрытую деревьями, старую часть дома – низкую, мрачную, с забитыми досками окнами.
Феликса буквально втолкнули в его комнату. Он молча упал на кровать, отвернувшись к стене, подтянув колени к груди. Он дрожал мелкой дрожью.
«Кто будет с ним?» – спросил дворецкий, окидывая взглядом остальных. Его голос был вежливым, но подтекст ясен: *Кто присмотрит за психом?*
«Я,» – неожиданно сказал Сынмин. Его голос звучал тихо, но твердо. Он подошел к кровати, сел на край, осторожно положив руку на согнутую спину Феликса. «Я посижу. Если что… позову.» Ай-Эн тут же пристроился рядом, как верный щенок, его большие глаза полны тревоги за обоих.
Хан нервно заерзал, его пальцы сжимали и разжимали воображаемый дневник, оставшийся в кабинете. Хёнджин стоял у двери, его взгляд метался между Чановой комнатой напротив и комнатой Феликса. Минхо… Минхо уже исчез в своей комнате, тихо прикрыв дверь.
«Очень хорошо,» – кивнул дворецкий. «Ужин подадут через час. Пожалуйста, не покидайте крыло без сопровождения. Для вашей же… безопасности.» Он удалился, оставив охранника дежурить у лестницы в конце коридора. Тот встал неподвижно, как статуя, руки сложены перед собой, взгляд устремлен в пустоту. Наблюдение.
Чан зашел в свою комнату. Роскошь давила. Он скинул кроссовки, чувствуя мягкий ворс ковра под босыми ногами. Прошел в ванную. Большое зеркало во всю стену отразило его изможденное лицо, синяки под глазами, взгляд, полный усталой безысходности. *Бан Чан. Сын Бан Минджуна.* Слова не вызывали ничего, кроме горечи. Он включил кран, брызнул ледяной водой в лицо. Капли стекали по шее под воротник футболки. Холод не принес ясности. Только усилил дрожь, идущую изнутри.
Из-за стены, из комнаты Феликса, донесся приглушенный звук – не плач, а что-то другое. Низкое, монотонное бормотание. Не на корейском. Не на любом языке, который Чан мог бы узнать. Звуки были гортанными, шипящими, складывающимися в странные, пугающие ритмы. И сквозь них – всхлипы Сынмина, пытающегося успокоить.
Чан вышел обратно в комнату. Он не мог сидеть здесь. Он чувствовал стены, сжимающиеся вокруг. Этот дом был ловушкой. Красивой, но ловушкой. А Феликс… что-то вошло в него. В лаборатории? В школе? Или прямо здесь, в этом проклятом особняке, глядя в темный сад?
Ему нужно было писать. Давление в мочевом пузыре стало навязчивым, физическим напоминанием о его человечности среди этого кошмара. Он вышел в коридор. Хан нервно шагал возле своей двери, закусив губу. Хёнджин стоял у окна в конце коридора, курил электронную сигарету, которую где-то раздобыл – пар клубился в вечернем воздухе. Он бросил на Чана быстрый взгляд – *Ну что?*
Чан махнул головой в сторону туалета – небольшой комнаты с двумя кабинками и раковинами, расположенной между их комнатами. Вошел. Прохладный кафель под ногами, запах хлорки и дорогого мыла. Он зашел в первую кабинку, щелкнул замком. Делал свои дела, уставившись в белую дверь, слушая собственное дыхание и навязчивое бормотание Феликса, пробивающееся сквозь стены.
Когда он вышел, чтобы помыть руки, в туалете уже был Минхо.
Он стоял у раковины, но не мыл руки. Он смотрел в зеркало, но видел не свое отражение. Его темные глаза были устремлены куда-то внутрь себя, в какую-то бездну. В туалете было тесно. Чан почувствовал, как воздух сгустился, стал тяжелым, трудным для дыхания. Он потянулся к крану.
«Ты читал его дневник?» – спросил Минхо тихо, не отрывая взгляда от зеркала. Его голос был ровным, без эмоций. Как констатация факта.
Чан вздрогнул. Струйка воды брызнула на мраморную столешницу. «Частично,» – ответил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он вытер руки бумажным полотенцем, скомкал его в тугой шарик. «Хан нашел. Про тот день… про туман… про тебя.»
Минхо медленно повернулся. Он оперся спиной о раковину, скрестив руки на груди. Его взгляд, наконец, сфокусировался на Чане. И в нем не было ни злобы, ни угрозы. Была усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. И что-то еще… вина?
«Он написал правду,» – сказал Минхо просто. «Я схватил тебя. Я потащил тебя в темноту.»
Чан почувствовал, как ледяная волна прокатывается от макушки до пят. Образ из кошмара – лицо Минхо, искаженное нечеловеческой яростью, блеск острого предмета в руке. «Почему?» – выдавил он. Его пальцы впились в мокрый комок бумаги. «Что… что ты хотел сделать?»
Минхо усмехнулся. Звук был сухим, безрадостным. «Спасти? Убить? Черт его знает.» Он откинул голову, уставившись в потолок с встроенными светильниками. «Я не помню, Чан. Вот в чем весь пиздец. Я помню туман. Этот липкий, холодный ублюдок, который заползал в легкие, в мозг. Помню крики. Помню панику. Помню… тебя. Ты стоял как вкопанный, смотрел куда-то вглубь коридора, туда, где было темнее всего. И в твоих глазах…» – он сделал паузу, его голос сорвался. «В твоих глазах не было страха. Было… ожидание. Как будто ты ждал чего-то. Или кого-то.»
Чану стало плохо. Его ноги подкосились, он схватился за край раковины. «Я… я не помню…»
«Я знаю,» – Минхо снова посмотрел на него. Теперь в его глазах горел огонь – отчаяния, ярости, боли. «Никто не помнит нихуя толком. Только обрывки. Кошмары. Но я помню импульс. Дикий, животный ужас. Не за себя. За тебя. Что-то было там, в темноте, за тобой. Или в тебе. И инстинкт кричал: «Вытащи его! Вырви! Любой ценой!» И я рванул. Схватил тебя. Потащил. А ты…» – он сжал кулаки, костяшки побелели. «Ты обернулся. И посмотрел на меня. И это был не ты, Чан. Глаза… пустые. Холодные. Как у Феликса сейчас. И ты улыбнулся. Такой… чужой улыбкой. И сказал…» – Минхо замолчал. Он сглотнул, его горло работало. «Сказал: «Она пришла. Пора». Потом… туман сгустился. Удар. Темнота. И вот мы здесь.»
Чану казалось, что земля уходит из-под ног. Он видел себя со стороны – того себя из кошмара Минхо. Пустые глаза. Чужая улыбка. *Она пришла.* Кто? Что? «И… и что было потом?» – прошептал он.
«Потом?» – Минхо горько усмехнулся. «Потом – семнадцать лет нигде. Потом – туман и школьный двор. Потом – лаборатория. Потом – этот золотой ад. А ты спрашиваешь, что было потом?» Он резко выпрямился. «Потом ничего не было, Чан! Только пустота! И страх, что это повторится! Что ты… что внутри тебя сидит что-то, что может проснуться! Или что Феликс…» – он кивнул в сторону коридора, откуда все еще доносилось жуткое бормотание. «Он не впустил духа случайно. Он… его нашли. Или оно его нашло. Там, в тумане. И теперь оно здесь. И оно смотрит на старый дом. На школу. Потому что школа – это дверь. И она приоткрыта.»
Минхо шагнул к Чанову. Они стояли почти вплотную. Чан чувствовал исходящее от него тепло, запах пота и дорогого геля для душа, которым их всех снабдили. И безумие. Безумие от правды, которая была хуже любой лжи.
«Я не знаю, кто или что ты был тогда,» – прошипел Минхо, его дыхание обжигало Чанову щеку. «И не знаю, что ты сейчас. Но я помню одно: я схватил тебя, чтобы спасти. От того, что было в темноте. От того, что было в тебе. И я бы сделал это снова. Даже если бы мне пришлось перерезать тебе глотку, чтобы оно не вырвалось наружу.» Его глаза горели фанатичной убежденностью. «Понимаешь? Я бы убил тебя, Чан. Чтобы спасти остальных. Чтобы спасти тебя от самого себя.»
Он отступил. Резко. Как будто сам испугался своих слов. В его глазах мелькнул ужас, замешательство. Потом он снова натянул маску холодной отстраненности. «Думай об этом. И следи за Феликсом. И за собой.» Он развернулся и вышел из туалета, хлопнув дверью.
Чан остался один. Зеркало отражало его бледное, искаженное ужасом лицо. В ушах звенело от слов Минхо. *Убил бы тебя. Чтобы спасти. Чтобы оно не вырвалось.* Он поднес дрожащие руки к лицу. Его руки. Знакомые. Но были ли они *его*? Что скрывалось за барьером амнезии? Монстр? Жертва? Или… сосуд?
Из комнаты Феликса бормотание внезапно стихло. Наступила звенящая тишина. Потом раздался новый звук. Стук. Монотонный, ритмичный. Как будто кто-то бьет кулаком или головой о стену. Раз. Раз. Раз. И сквозь стены, слабо, но отчетливо, донесся голос Феликса. Но это был не его голос. Он был ниже, хриплее, полон нечеловеческой ненависти и боли:
**«…открой… дверь… выпусти… меня… ОТКРОЙ!»**
Стук усилился. Задрожали стены. Чан услышал испуганный крик Сынмина, голос Ай-Эна, зовущего на помощь. Шаги охранника в коридоре. Хриплое дыхание Хана за дверью туалета.
Чан посмотрел в зеркало. В его собственных глазах, расширенных от ужаса, мелькнуло что-то… знакомое. Отблеск той самой пустоты и холода, о которых говорил Минхо. Он отшатнулся, ударившись спиной о холодную кафельную стену.
Дверь в школу была приоткрыта. И что-то уже здесь. Внутри Феликса. И, возможно, внутри него самого. И оно рвалось наружу.