Глава 3: Перемотка
---
Утро встретило их не солнечным светом, а резким щелчком замка в двери камеры. Чан вскинул голову, мгновенно проснувшись. Тело ныло от жесткой койки, в висках стучало похмельем кошмара. В дверях стояли не солдаты в камуфляже, а двое мужчин в безупречных черных костюмах. У одного в ухе мерцал миниатюрный коммуникатор.
«Бан Чан-сси?» – обратился костюм к Чану. Голос был вежливым, но не допускающим возражений. «Пожалуйста, вас и ваших… товарищей просят собрать вещи. Вы покидаете это учреждение.»
«Куда?» – хрипло спросил Чан, поднимаясь. Остальные, разбуженные голосом, зашевелились на койках, лица застыли в немой тревоге. Ай-Эн инстинктивно прижался к Сынмину.
«Ваш отец распорядился,» – ответил костюм, не уточняя. Его взгляд скользнул по их бумажным халатам и пустым рукам. «Вещи» – это было громко сказано. У них не было ничего, кроме страха и пустоты в головах.
Их вывели тем же коридором, но вместо тюремного фургона у ворот стоял длиннющий, черный, как смоль, лимузин с тонированными стеклами. Машина казалась инопланетным кораблем, приземлившимся в этом мире бетона и колючей проволоки. Солдаты у ворот смотрели на нее с плохо скрываемым почтением и страхом.
«Садитесь,» – распахнул дверь второй костюм. Внутри пахло дорогой кожей, деревом и чем-то стерильно чистым. Кожаные сиденья были мягче любого матраса, на котором они спали последние… сколько там? День? Два? Время слилось в одну сплошную полосу унижения и страха.
Чан сел первым, у окна. Минхо неосознанно занял место напротив, их колени почти касались в узком проходе. Его взгляд, острый и все еще настороженный, сканировал салон, будто ища скрытые камеры или ловушки. Хан плюхнулся рядом с Чаном, тяжело дыша, его глаза были воспалены от недосыпа и слез. Хёнджин протиснулся рядом с Минхо, его длинные ноги неудобно упирались в перегородку. Сынмин и Ай-Эн втиснулись на заднее сиденье, Ай-Эн прижимаясь к окну, как будто хотел стать невидимым. Феликс сел последним, в самый угол, его взгляд был прикован к собственному отражению в тонированном стекле.
Лимузин тронулся бесшумно. Город за окном промелькнул калейдоскопом незнакомых небоскребов, гигантских голограмм, рекламирующих нечто невообразимое, летающих дронов, снующих между зданиями как стаи механических птиц. Скорость была головокружительной, движение – хаотичным и пугающим.
«Бля…» – вырвалось у Хана, прильнувшего к стеклу. Его глаза расширились от ужаса и изумления. «Что это… что это за хуйня? Где мы?»
«Сеул,» – глухо ответил Чан, сам не понимая, откуда знает это название. Но вид был чужой, футуристичный, агрессивный. Здания, которые он смутно помнил невысокими, теперь пронзали небо. Рекламы кричали с голографических экранов размером с дом. Люди на тротуарах двигались в потоке, уткнувшись в сияющие прямоугольники в руках или в странные очки, надетые поверх глаз. Никто не смотрел по сторонам. Мир казался холодным, отстраненным, бешено несущимся куда-то без них.
«Это… будущее?» – прошептал Сынмин, его глаза лихорадочно бегали по мелькающим пейзажам. «2025 год?» – он произнес цифры как заклинание, пытаясь осознать невообразимый провал в семнадцать лет.
Феликс вдруг протянул тонкий палец и коснулся стекла рядом с промелькнувшей гигантской голограммой полуобнаженной певицы, которая двигалась в такт неземной музыке. «Она не настоящая,» – констатировал он без эмоций. «Призрак света.»
Минхо молча смотрел на Чана. Его вопрос висел в воздухе: *Твой отец? Кто он?*
Лимузин свернул с бешеного проспекта в тихий, охраняемый район. Высокие стены, камеры, автоматические шлагбаумы. Они въехали на территорию, больше похожую на частный парк, чем на жилую зону. Деревья, идеальные газоны, тишина, нарушаемая только шелестом листвы. И в конце аллеи – особняк. Не дом – крепость. Современная, из стекла и стали, с панорамными окнами и плоскими крышами, но размеры и ощущение недоступности были средневековыми.
Двери лимузина открылись. Их встретил пожилой мужчина в безупречном костюме – дворецкий. Его лицо было бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то – шок? Сострадание? – когда он увидел их: бледных, изможденных, в бумажных халатах поверх голых тел, с синяками под глазами и пустотой во взгляде.
«Добро пожаловать, молодые господа,» – поклонился он. «Господин Бан ждет вас внутри. Пожалуйста, пройдемте. Вам оказали… необходимую помощь.»
Внутри особняка их обдало теплом, тишиной и запахом дорогой древесины и свежих цветов. Высокие потолки, минималистичная мебель, которая, тем не менее, кричала о баснословной цене. На стенах – абстрактные полотна, которые казались порталами в другие измерения. Весь дом был пронизан невидимыми технологиями: свет зажигался сам при их приближении, прозрачные экраны с непонятными данными мерцали на стенах, исчезая, когда они проходили мимо.
«Ебать…» – Хёнджин замер, уставившись на большую прозрачную панель в стене гостиной. На ней плавно сменялись пейзажи – то океан, то горы, то космос. «Это… телевизор?»
«Голопроекционная панель, господин Хван,» – пояснил дворецкий. «Настраивается под настроение или время суток.»
Ай-Эн осторожно ткнул пальцем в холодную поверхность. Изображение океана дрогнуло, пошли круги, как от брошенного камня. Он испуганно отдернул руку.
В столовой их уже ждали. Длинный стол из черного дерева ломился от еды. Настоящей, горячей, пахнущей так, что у Чана свело желудок от голода. Супы, рис, овощи, мясо, рыба, фрукты – изобилие, контрастирующее с тюремной баландой и голодом прошлых дней. Рядом стояли врачи – другие. В белых халатах, но без казенной жестокости в глазах. Молодые, с современными портативными сканерами в руках.
И у стола стоял Он.
Мужчина лет пятидесяти, но выглядевший на сорок. Высокий, подтянутый, в идеально сидящем темно-сером костюме. Его лицо было жестким, как гранит, с резкими скулами и пронзительным, холодным взглядом. В этом взгляде Чан увидел… себя. Удлиненные глаза, форма бровей. Это сходство было как удар в солнечное сплетение.
«Чан,» – произнес мужчина. Голос был низким, властным, без тени тепла. Как будто он называл имя делового партнера, а не сына, пропавшего семнадцать лет назад. «Я рад, что ты… вернулся.» Фраза прозвучала неестественно, заученно.
Отец. Бан Минджун. Имя всплыло в памяти Чана, как пробка из глубины. Известный промышленник. Филантроп. Человек со связями на самых верхних этажах власти. И, судя по всему, человек, который умеет добиваться своего. Устроить скандал в секретной лаборатории и вырвать оттуда восемь «образцов» – это требовало серьезного веса.
Чан не знал, что сказать. «Отец» – это слово застряло комом в горле. Оно не вызывало ничего. Ни любви, ни тепла. Только холодное любопытство и смутную тревогу. Он молча кивнул.
«Садитесь, ешьте,» – приказал Минджун, жестом указывая на стол. «Доктора осмотрят вас после. Без… эксцессов.» Его взгляд скользнул по их жалкому виду, по бумажным халатам. В глазах мелькнуло что-то – брезгливость? Раздражение? – но было мгновенно погашено ледяным самообладанием.
Они набросились на еду как звери. Хан ел, почти не жуя, засовывая в рот большие куски, давясь. Ай-Эн плакал над тарелкой, но ложка не останавливалась. Сынмин ел методично, но его руки дрожали. Хёнджин откусывал от всего подряд, его глаза бегали по комнате, фиксируя детали роскоши. Минхо ел сосредоточенно, быстро, его взгляд лишь изредка отрывался от еды, чтобы метнуть быстрый, оценивающий взгляд на Минджуна или Чана. Феликс ковырялся в еде, пробуя по крошечному кусочку от каждого блюда, словно дегустируя незнакомые субстанции. Его выражение лица оставалось отстраненным.
Чан ел автоматически. Вкус был знакомым? Нет. Просто еда. Он чувствовал тяжелый взгляд отца на себе. Вопросы висели в воздухе, но Минджун молчал. Он наблюдал. Как ученый за подопытными. Или как хозяин за незваными гостями.
После еды – снова врачи. Но здесь все было иначе. Их отвели в просторные, светлые комнаты с мягкими кушетками. Осмотр был тщательным, но… человечным. Врачи объясняли, что делают, их прикосновения не были унизительными. Сканеры гудели, светились разными цветами, проецируя голографические изображения их костей, органов, мозговой активности. Данные тут же всплывали на экранах планшетов.
«Невероятно,» – пробормотал один из врачей, глядя на результаты сканирования Чана. «Клеточная структура… метаболизм… все соответствует биологическому возрасту примерно 16-17 лет. Никаких признаков старения. И…» – он умолк, переглянувшись с коллегой. «Активность гиппокампа и префронтальной коры… аномальна. Как будто доступ к определенным кластерам памяти заблокирован на физиологическом уровне.»
«Заблокирован?» – переспросил Чан, лёжа на кушетке, пока холодный датчик водили по его груди. Он снова чувствовал себя объектом.
«Возможно,» – врач избегал прямого взгляда. «Травма… или что-то еще. Мы продолжаем анализы.»
Они собрали образцы крови, слюны, волос. Но уже без грубости. Словно боялись повредить уникальный материал.
Пока остальные проходили осмотр или отдыхали в выделенных им комнатах (каждая – размером с их бывшую камеру, с мягкой кроватью, своим душем и окном с видом на сад), Чана вызвали в кабинет отца.
Кабинет был огромным, с панорамным видом на Сеул. Стол – цельный кусок черного дерева. На стенах – дипломы, награды, фото Минджуна с политиками и звездами. Власть и успех витали в воздухе густым туманом.
Минджун стоял у окна, спиной к Чану. Он не обернулся, когда сын вошел.
«Закрыть дверь,» – сказал он.
Чан закрыл.
«Что ты помнишь?» – спросил Минджун без предисловий, оборачиваясь. Его взгляд был как рентген.
«Ничего,» – ответил Чан, глядя ему прямо в глаза. Он не стал упоминать кошмары. Или Феликса. Или тот странный, знающий взгляд Минхо. «Туман. Школу. Холод. Имена. Все.»
Минджун изучал его лицо. Чан чувствовал, как под этим взглядом хочется съежиться, соврать, лишь бы он отстал. Но он держался.
«Лаборатория… они делали тесты? Грубо?» – спросил отец. В его голосе не было заботы. Был холодный расчет.
«Да,» – коротко бросил Чан. Вспомнились холодные руки, иглы, унижение. Желудок сжался.
«Хуесосы,» – спокойно констатировал Минджун. Ни тени гнева. Просто констатация факта. «Они превысили полномочия. Я позабочусь, чтобы их карьеры закончились. Но их данные… они будут моими.» Он подошел к столу, взял тонкий планшет. «Ты понимаешь, что ты… что вы все – сенсация? Научная, медийная, политическая. Ты – мой сын. Это дает тебе защиту. Но это же делает тебя мишенью.»
«Зачем ты нас забрал?» – спросил Чан прямо. Он не верил в отцовскую любовь. Не после этого приема.
Минджун на мгновение замер. В его глазах промелькнуло что-то неуловимое – досада? Разочарование?
«Ты мой сын,» – повторил он, как будто это объясняло все. «И вы – уникальный случай. Я не позволю им разобрать вас по винтикам в каком-то подземном бункере. Здесь вы в безопасности. Здесь мы можем… разобраться.» Он сделал паузу. «И вернуть тебе твою жизнь. Твоё наследство.»
Чан почувствовал прилив тошноты. Наследство? Жизнь? У него не было ни того, ни другого. Была только пустота и семеро таких же потерянных.
«А они?» – кивнул Чан в сторону двери, имея в виду остальных.
«Они останутся здесь. Пока не выясним, что с ними делать,» – ответил Минджун без колебаний. «Я предоставлю им кров. И наблюдение.»
Наблюдение. Слово прозвучало как приговор. Они сменили одну тюрьму на другую. Более комфортную, но тюрьму.
«Я хочу быть с ними,» – сказал Чан. Это было не желание, а инстинкт. Они были его якорем. Единственным, что он знал в этом безумном мире.
Минджун нахмурился. «Чан, ты…»
«Я буду с ними,» – повторил Чан, и в его голосе впервые зазвучала сталь. Он не знал, откуда она взялась. Может, от этого человека, который называл себя его отцом.
Минджун промолчал несколько секунд, оценивая. Потом махнул рукой. «Как знаешь. Но помни о статусе. Ты – Бан Чан. Сын Бан Минджуна. Не опускайся до их уровня.» Его взгляд скользнул по замызганному бумажному халату Чана.
Чан вышел из кабинета, чувствуя себя грязным. Он нашел остальных в большой гостиной. Их переодели в простую, но чистую и удобную одежду – мягкие хлопковые брюки, футболки. Они выглядели немного человечнее. Хёнджин и Ай-Эн увлеченно тыкали в большой интерактивный экран, пытаясь понять, как включить «телевизор». Сынмин осторожно гладил мягкую обивку дивана, как будто боялся испортить. Минхо стоял у панорамного окна, наблюдая за садом. Феликс сидел на полу, скрестив ноги, и смотрел на свои ладони, словно впервые их видя.
Хан не было.
«Хан?» – спросил Чан.
«Пошел бродить, наверное,» – пожал плечами Хёнджин, отрываясь от экрана. «Говорил, что задыхается тут.»
Чан нашел его в конце длинного коридора, в небольшой, полутемной комнате, которая, судя по стеллажам с книгами и старой мебели, была кабинетом или библиотекой в прошлой жизни дома. Хан сидел на полу, забившись в угол между шкафом и стеной. В его руках был предмет. Старый, потрепанный, кожаный блокнот. Он лихорадочно листал страницы, его глаза бегали по строчкам при свете планшета, который он, видимо, стащил из гостиной.
«Что это?» – тихо спросил Чан, присаживаясь рядом.
Хан вздрогнул, чуть не выронив блокнот. Его глаза были дикими, возбужденными.
«Нашел… нашел в этом шкафу, на нижней полке, за пыльными книгами,» – зашептал он. «Смотри!» Он протянул блокнот Чану.
На обложке, вытисненными потускневшими буквами: «Хан Джисон. Дневник. 2007.»
Сердце Чана екнуло. Он открыл первую страницу. Подчерк был неровным, подростковым.
*'10 мая 2007. Опять эта хуйня с экскурсией в старый корпус. Все боятся как черт ладана. Говорят, там призраки. Чан хвастается, что ничего не боится, кретин. Минхо молчит как всегда, но глаза горят. Интересно, чего он? Феликс опять пялится в пустоту…*'
Чан перевернул страницу. Далее – обычные школьные записи: про уроки, про училку-стерву, про то, как Хёнджин опять придурок. И вдруг – ближе к концу:
*'14 июня. Завтра едем. В тот корпус. Черт, мне так не по себе. Сынмин говорит, что видел во сне, как мы там теряемся. Ай-Эн плакал. Чан пытается всех бодрить, но сам нервничает, видно. Минхо… черт, он опять весь день ходит за Чаном как тень. И смотрит. Как будто хочет что-то сказать. Или… предупредить? Глупости. Но почему у меня мурашки?*'
*'15 июня. ЧЕРТОВ ДЕНЬ. Всё пошло по пизде. Экскурсия. Старый корпус. Пыль, темнота, запах плесени. Потом… этот чертов туман. Откуда он взялся в подвале? Он был холодный, липкий… и он ЗВУЧАЛ. Как шепот. Мы потерялись. Сначала Феликс куда-то провалился. Потом… черт, я не помню толком. Крики. Кто-то звал на помощь. Минхо… Минхо схватил Чана и потащил куда-то в темноту. У него было лицо… не его. Злое. Страшное. Я побежал за ними. Потом… удар по голове. Темнота.*'
Записи обрывались. Последняя страница была исписана одним и тем же словом, снова и снова, с нажимом, рвущим бумагу: **«НЕ ТОТ… НЕ ТОТ… НЕ ТОТ…»**
«Видишь?!» – Хан схватил Чана за рукав, его пальцы дрожали. «Я писал это! Я был там! Минхо… он…» – он замолчал, услышав шаги в коридоре.
В дверях появился Хёнджин. Он остановился, увидев их сидящими на полу с блокнотом. Его взгляд упал на дневник, потом на Хана.
«Что вы тут нашли?» – спросил он, его голос звучал неестественно ровно. В его глазах вспыхнуло острое любопытство, граничащее с подозрением.
Хан инстинктивно прижал дневник к груди. «Ничего!» – выпалил он слишком резко. «Просто старый хлам.»
Хёнджин медленно вошел в комнату. Его взгляд скользнул с Хана на Чан, потом обратно. В воздухе повисло напряжение. То самое, что было в фургоне, в камере. Враждебность? Или что-то еще? Защита?
«Хан…» – начал Хёнджин, делая шаг вперед.
Но в этот момент в коридоре раздался леденящий душу крик. Женский. Полный абсолютного ужаса. Он шел из гостиной.
Чан и Хан вскочили, забыв про дневник. Они бросились к выходу, Хёнджин – следом. В гостиной стояла горничная, молодая девушка. Она была бела как бумага, дрожала, указывая пальцем на Феликса. Тот стоял посреди комнаты, спиной к панорамному окну. Но это был не Феликс. Вернее, не совсем.
Его фигура как будто мерцала. На секунду он был самим собой – светловолосым, хрупким. А на следующую секунду его силуэт накладывался на другой – темнее, выше, с искаженными чертами лица и пустыми, светящимися глазами. Как призрачное наложение пленки. Он стоял, уставившись не на горничную, а в сад, за окно. Его губы шевелились, но звука не было. Только беззвучный шепот.
«Он… он…» – лепетала горничная, отступая. «Он стал другим! И он смотрит… туда!» – она указала в сад, в сторону, где за высокими деревьями угадывалась старая, заброшенная часть особняка – возможно, та самая, что осталась от дома 2007 года.
Феликс (или не Феликс?) медленно повернул голову. Его глаза – теперь явно светящиеся в полутьме комнаты – встретились с взглядом Чана. И в них не было ничего человеческого. Только древняя, холодная пустота и… знание. Безмерное, пугающее знание.
«Она зовет,» – прошептал он тем же странным, эховым голосом, что и в камере. Но теперь в нем слышалось что-то еще. Тоска? «Она зовет нас домой. В *ту* школу. Она не отпустит.»
Мерцание усилилось. Фигура Феликса дрогнула, и на миг Чану показалось, что он видит за его спиной контуры темного школьного коридора, затянутого тем самым холодным туманом. И в тумане – чьи-то глаза. Смотрящие прямо на него.
Потом Феликс вскрикнул, схватился за голову и рухнул на колени. Мерцание исчезло. Он снова был просто Феликсом – испуганным, дрожащим, с мокрыми от слез глазами.
«Что… что со мной?» – всхлипнул он, глядя на свои дрожащие руки.
Но Чан уже не смотрел на него. Он смотрел в окно, туда, куда смотрел Феликс. На старую часть дома, скрытую деревьями. Или дальше? Туда, где в его памяти маячили кованые ворота и мрачное здание школы. Он почувствовал знакомый холодок страха. Феликс был прав. Они сбежали из лаборатории, но не из кошмара. Он был здесь. С ними. И школа… она была ближе, чем они думали. Она тянула их обратно. И дневник Хана был только первым звеном в цепи, ведущей в самое сердце тьмы. А Минхо… Чан почувствовал его присутствие за спиной, прежде чем услышал шаги. Он стоял в дверях гостиной, его темные глаза были прикованы к упавшему на пол дневнику Хана, страницы которого были открыты на крике «НЕ ТОТ…». Взгляд Минхо был не читаем. Но Чану показалось, что в нем промелькнуло… удовлетворение?