Глава 2: Кто мы такие?
Хлопанье двери микроавтобуса прозвучало как выстрел. Металл глухо звякнул, запечатав их внутри. Воздух был спёртый, пахнущий дезинфектантом и чужим потом. Решётки на окнах. Тюремный фургон. Или машина для умалишённых.
Чан прислонился к холодной стенке, чувствуя, как вибрация двигателя отдаётся в каждой кости. Рядом с ним сжался в комок Ай-Эн, его худенькие плечи тряслись. Чан машинально положил руку ему на затылок – кость, покрытая тонкой кожей и мягкими волосами. Хрупкое. Слишком хрупкое.
«Не трогайте меня, блядь!» – дикий рёв Хана разорвал тишину. Он метнулся к зарешеченному окошку, царапая металл ногтями. «Откройте! Куда вы нас, сука, везёте?!» Его лицо, обычно с мягкими чертами, было искажено животной яростью и страхом. Слюна брызнула на стекло.
«Хан!» – рыкнул Минхо, схватив его за плечо. Его пальцы впились в ткань рубашки, в мышцу под ней. «Успокойся, ебана! Они не откроют!»
Хан дернулся, пытаясь вырваться. Его глаза, безумные, метались по лицам остальных, ища понимания, поддержки, хоть что-то, кроме этой всепоглощающей пустоты. Нашел только такую же потерянность. Он сдавленно застонал, плюхнулся на скамью, схватившись за голову. «Я нихуя не помню… нихуя…»
Сынмин сидел прямо, слишком прямо, его пальцы судорожно сжимали край сиденья, белые до синевы у ногтей. Он смотрел в одну точку на полу, губы беззвучно шевелились – возможно, повторял имена, единственные якоря в этом хаосе. Хёнджин сидел напротив, раскачиваясь взад-вперед, его длинные ноги в узких брюках подрагивали. Он ловил взгляд Хана, когда тот поднимал голову, и в его глазах читалось не подозрение пока, а что-то другое – острая, почти болезненная настороженность. Как будто Хан был миной, готовой рвануть.
Феликс молчал. Он сидел в углу, поджав ноги, его светлые волосы падали на лоб. Его глаза, огромные и слишком яркие, были широко открыты, но взгляд казался расфокусированным, устремлённым куда-то сквозь стены фургона, в туман, который они оставили за воротами школы. Он не моргал. Иногда его тонкие пальцы вздрагивали, будто касаясь невидимых нитей.
Чан закрыл глаза. В голове – вата. Тяжёлая, мокрая вата. Имя – Бан Чан. Остальные имена. Школа. Холод. Туман. И всё. Ни лица матери. Ни запаха дома. Ни смеха друзей. Ни страха перед экзаменом. Ничего. Абсолютное нихуя. Страх был холодным червяком, ползущим по позвоночнику, сжимающим горло. Но он был лидером? Он чувствовал эту тяжелую ответственность, как гирю на шее. Эти семеро смотрели на него, даже не осознавая этого, ждали хоть какого-то действия, слова, знака. А он мог только молчать и чувствовать, как его тошнит от бессилия.
Машина резко затормозила. Ай-Эн вскрикнул, вжавшись в Чана. За дверями послышались грубые голоса, шаги. Засовы щёлкнули. Дверь распахнулась, ослепляя их светом мощных прожекторов.
«Выходите! По одному! Быстро!» – команда прозвучала без эмоций. Солдат в камуфляже, с автоматом на груди, жестом указал на бетонный аппарель, ведущий в низкое, бетонное здание без окон. Похоже на бункер. Или изолятор.
Их вытолкали наружу. Свежий воздух ударил в лицо, но он не принёс облегчения. Его перебивал запах бетона, машинного масла и чего-то химического, резкого. Вокруг – высоченные заборы с колючей проволокой, вышки. Камеры наводились на них, красные огоньки мигали в темноте.
«Шаг вперёд!» – их построили в шеренгу. Минхо стоял рядом с Чаном, его плечо почти касалось его плеча. Чан почувствовал странный импульс – отодвинуться? Или прижаться ближе? Минхо излучал напряжённое тепло, его дыхание было частым, поверхностным. Он сканировал периметр, как загнанный зверь, ищущий лазейку. Его взгляд скользнул по Чану – быстрый, острый, непроницаемый. И в нём мелькнуло что-то… знакомое? Чану стало не по себе. В голове всплыл обрывок кошмара, который мучил его в короткие минуты забытья в фургоне: темнота, чей-то сдавленный стон, и лицо Минхо, искажённое не болью, а чем-то другим… холодной яростью? Отчаянием? И ощущение лезвия у горла. Чан сглотнул комок в горле, отвернулся.
Их повели внутрь. Яркий, режущий свет неоновых ламп. Длинные, выложенные кафелем коридоры. Запах хлорки и страха. Двери с глазками. Их пригнали в большое, белое помещение, похожее на операционную или лабораторию. Холодный металл столов, блеск инструментов, которые они не узнавали.
«Раздевайтесь. Полностью.» – Женщина в белом халате, с лицом, как будто вырезанным из дерева, указала на сложенные стопкой бумажные халаты. «Личные вещи – в контейнеры.»
Молчание. Затем – возмущённый вздох Хёнджина.
«Вы ебанулись?» – вырвалось у Чана. Он чувствовал, как жар стыда и гнева поднимается к лицу. «Мы не…»
«Протокол,» – отрезала женщина. Её голос был плоским, как скальпель. «Раздевайтесь. Или поможем.»
Солдаты у дверей напряглись, пальцы легли на спусковые скобы.
Чан посмотрел на остальных. Ай-Эн плакал бесшумно, крупные слёзы катились по щекам. Сынмин побледнел ещё больше, его губы дрожали. Хан сжал кулаки, его плечи напряглись для драки. Минхо стоял неподвижно, его тёмные глаза прищурились, оценивая солдат. Феликс уже расстёгивал свою белую рубашку тонкими пальцами, его лицо оставалось бесстрастным, взгляд – отсутствующим. Он словно не понимал унижения.
Чан понял. У них не было выбора. Он первым сдернул пиджак, потом рубашку. Кожа мурашками от холода и стыда. Он почувствовал на себе десятки глаз – врачей, санитаров, солдат. Взгляды, лишённые всякого сочувствия, только любопытство и холодный анализ. Как на подопытных крыс. Он сбросил брюки, нижнее белье. Встал голый посреди белой комнаты, пытаясь сохранить остатки достоинства, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.
Один за другим, с разной степенью сопротивления и покорности, остальные последовали его примеру. Хан матерился сквозь зубы, раздеваясь. Хёнджин отворачивался, его длинные волосы падали на лицо. Сынмин делал это механически, будто его душа уже ушла. Ай-Эн дрожал всем телом. Минхо раздевался быстро, резко, его тело было подтянутым, мускулистым, но каждое движение выдавало ярость, сжатую в кулак. Феликс стоял, как статуя, его белая, почти фарфоровая кожа резко контрастировала с яркими веснушками. Он казался не от мира сего.
Медицинский осмотр был унизительным и беспощадным. Холодные руки врачей щупали, прослушивали, заглядывали куда только можно. Иглы впивались в вены, забирая тёмную кровь. Энцефалографы считывали мозговые волны – врачи перешёптывались, глядя на плоские линии и странные всплески. Рентгеновские лучи просвечивали кости. УЗИ датчики водили по животам. Каждый сантиметр их молодых, не тронутых временем тел был изучен, измерен, зафиксирован. Вопросы сыпались градом, острые и бессмысленные для них:
«Где вы были?»
«Что вы помните о 2007 годе?»
«Почему вы не постарели?»
«Кто вас держал?»
«Я не помню!» – хрипел Чан в ответ на очередной вопрос, чувствуя, как от бессилия подступают слёзы. Он сжал зубы. Не сейчас. Не перед ними. «Я нихуя не помню, понятно?!»
«Не кричите,» – без эмоций констатировал врач, записывая что-то в планшет.
После осмотра – интервью. Комната с зеркалом в полстены. Они знали – там смотрят. Много кто смотрит. Чан сидел на стуле, чувствуя липкий холод пота на спине под бумажным халатом. Перед ним – следователь с усталым лицом и журналистка с хищным блеском в глазах.
«Мистер Бан,» – журналистка наклонилась вперед, её духи ударили в нос. «Весь мир в шоке. Восемь мальчиков, пропавших без вести семнадцать лет назад, возвращаются живыми и невредимыми. Не постаревшими. Как вы это объясните? Это чудо? Или… эксперимент?»
Чан посмотрел на своё отражение в зеркале. Бледное лицо. Синяки под глазами. Пустой взгляд. Он выглядел как призрак.
«Я не знаю,» – прошептал он. Его голос звучал чужим. «Я помню только… холод. Туман. Школу. Имена. Больше ничего.»
«Школа?» – следователь поднял голову. «Какая школа? Где?»
«ТА!» – Чан ударил кулаком по столу. Пластик треснул. Боль пронзила костяшки. «Та, у ворот которой мы очнулись! Я не знаю названия, блядь! Я не знаю!»
Его увели. Следующим был Хан. Чан слышал его истошный крик из-за двери: «Отстаньте от меня! Я не помню! Я не помню, суки!» Потом глухой удар и крики санитаров.
Вечером их загнали в общую камеру. Чистая, белая, с шестью койками, туалетом без двери и камерой под потолком. Как аквариум для наблюдения. Они молча сидели на койках или на полу. Ай-Эн тихо плакал, уткнувшись лицом в колени. Сынмин пытался его успокоить, но его собственные руки дрожали. Хёнджин бил кулаком в стену, раз за разом, пока костяшки не содрались в кровь. Хан сидел, обхватив голову, раскачиваясь, бормоча что-то невнятное под нос. Минхо ходил из угла в угол, как тигр в клетке, его взгляд постоянно возвращался к Чану. Напряжённый, изучающий. Феликс сидел на полу в углу, спиной к стене, уставившись в пустоту. Он не плакал, не злился. Он просто был.
Чан чувствовал, как его мозг вот-вот лопнет от напряжения и пустоты. Он лёг на жёсткий матрац, закрыл глаза, пытаясь загнать обратно образы унижения, холодные прикосновения, глупые вопросы. Но вместо этого пришёл кошмар.
*Он бежит. По темному коридору. Под ногами – линолеум, липкий от чего-то тёмного. Его дыхание – хриплые всхлипы. За спиной – шаги. Тяжёлые. Быстрые. Нагоняют. Он оглядывается. Вспышка света из окна освещает лицо преследователя. Минхо. Его глаза – две чёрные дыры, полные нечеловеческой ярости и… боли? В его руке – что-то блестящее, острое. Нож? Лом?*
*«Нет!» – пытается крикнуть Чан, но из горла вырывается только хрип.*
*Минхо настигает его. Чувство невероятной силы, сбивающей с ног. Горячее дыхание на лице. Запах крови и пота. И страх. Леденящий, парализующий страх. Он видит, как блестящий предмет заносится…*
Чан вскочил с койки с диким воплем, задыхаясь. Сердце колотилось, как бешеное, пот заливал лицо и спину. Он озирался по сторонам, не понимая, где он. Камера. Койки. Остальные…
Все семеро смотрели на него. Разбуженные его криком. В глазах – испуг, вопрос, усталость. Все, кроме Минхо. Минхо стоял у своей койки. Он не спал. Его тёмные глаза в полутьме камеры пристально смотрели на Чана. И в них не было ни удивления, ни сочувствия. Было понимание. И что-то ещё… тёмное, виноватое? Или голодное?
«Кошмар?» – тихо спросил Минхо. Его голос был низким, хрипловатым.
Чан не смог ответить. Он только кивнул, отводя взгляд, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он боялся. Боялся того, что видел во сне. И боялся этого понимающего взгляда Минхо. Почему он смотрит так?
«Мне тоже снилось,» – прошептал Сынмин, обнимая за плечи Ай-Эна, который всхлипывал от испуга. «Кто-то гнался… и кричал…»
«Мне снился огонь,» – хрипло сказал Хан, поднимая голову. Его глаза были красными и опухшими. «И вонь палёного… мяса.»
«А мне…» – Ай-Эн всхлипнул. «Мне снилось, что я падаю. Очень долго. И никто не ловит.»
Хёнджин молча смотрел на свои окровавленные костяшки. Феликс в углу шевельнулся. Он медленно поднял голову и посмотрел прямо на Чана. Его глаза в темноте казались светящимися.
«Он был не тот,» – прошептал Феликс, его голос звучал странно, эхом. «В твоём сне. Он был не тот.»
Чан почувствовал, как ледяная волна прокатилась по телу. «Кто? Кто не тот?»
Но Феликс уже отвернулся, уткнувшись лицом в колени, замкнувшись в своей тишине снова. Чан посмотрел на Минхо. Тот всё так же пристально смотрел на него. И в его взгляде теперь читалось что-то новое – не просто понимание, а… знание. Как будто он тоже видел этот сон. Или нечто похожее.
Надзиратель постучал дубинкой по решётке двери. «Тихо там! Спать!»
Они попытались. Но сон не шёл. Чан лежал, глядя в потолок, чувствуя на себе взгляд Минхо из темноты. В голове звучали слова Феликса: *Он был не тот.* Кто? Минхо во сне? Или… он сам? А кошмары… они были не просто страхами. Они были обрывками чего-то реального? Памяти, прорвавшейся сквозь барьер? Или предупреждением?
Давление снаружи – врачи, солдаты, вопросы – было невыносимым. Но давление изнутри – пустота, кошмары, этот необъяснимый, пугающий взгляд Минхо – было хуже. Оно разъедало остатки разума. Они были живыми призраками в клетке. И мир, в который они вернулись, был не лучше того тумана. Он был просто другой тюрьмой. А школа… школа маячила где-то в воспоминаниях, как тёмная, голодная пасть. И Чан начинал понимать – выбраться оттуда было только началом кошмара. Настоящий ад был здесь. В их собственных головах. И в глазах человека, который, кажется, знал о нём больше, чем говорил.