Часть двадцать восьмая.
Около санчасти. Авторская речь.
Тяпа крутился, вертелся под окнами лазарета, всё думал, как попасть к Любке. Окна не снимешь, здесь не как на складе (да и на склад теперь уже так не залезешь, всё заколотили), здесь сложнее. Он долго маячил под заветными стёклышками, вспоминал всё то, чему учили Кот с Лавриком, думал. А сонная голова совсем не варила, как на зло мозг не производил ни одной мысли.
Вспоминалось, что можно благодаря огню, но и здесь тупик, Тяпкин не курит. Спичек нет. Тот озабоченно вздохнул, опустился на ледяную землю, и вдруг, голову осветила первая разумная идея. В одной книжке, когда мелким был, вычитал, что если камушки друг о друга пощёлкать, можно от искры развести костёр. Конечно, веры в эти слова было мало, да и вряд-ли память не лгала, но делать нечего, больше вариантов нет.
Валя стал драть траву, пучки сочно хрустели в руках, брызгаясь соком. Какие-то выходили прямо с белыми нитками влажных корней, с них приходилось стряхивать землю. Он сильно торопился, пальцы дрожали от эмоций, глаза болели почти до слёз — недосып. Сорванную траву он сложил в кучку, с камушками, конечно, проблем не будет. Нашёл два каких-то, небольшие, серенькие. Потом еле как отыскал палочку, которую планировал поджечь о траву, и ею водить по стеклу, дабы оно прогрелось и легко отошло, отложил её в сторону. Сел на корты у кучки, начал, как помнил, щёлкать камни друг о друга, держа их над зеленью. «Щёлк, щёлк, щёлк» — ритмично звучало в воздухе. А заветной искорки всё нет.
—Чё за хуйня, блять... — Он раздражённо долбил камень о камень, кусая губы.
«Щёлк, щёлк, щёлк» — звук начинал изрядно раздражать. Тяпа делал то быстрее, то медленнее, крутил их в руках, матерился под нос. Один выпал из дрожащих от бессилия, волнения и перенапряжения рук.
—Да сука!
Пацан нетерпеливо поднял камень, упавший в траву, продолжал...
Люба проснулась от боли. Видимо, обезболивающее перестало действовать. Она простонала что-то нечленораздельное, на глазах проступили слёзы от дикой, режущей боли где-то внизу живота, словно кто-то разрывал её. Она осмотрела всё вокруг. Рядом — никого и ничего. Только темнота лазарета и вечно пустые койки в её колючих объятиях. Девчонка мечтала только о том, чтобы эта ночь быстрее кончилась. Голова кружилась. Как-будто прямо внутри неё слышались обрывки слов, казалось, словно она сама себе что-то пыталась сказать. Потом, вдруг, голос стал похож на Тяпин. Белоснежка потёрла глаза, тут же вздрогнула от того, что раздалось за окном:
—Да я вас в рот, заебли!
Совсем скоро в стекло яростно заколотили...
***
Палатка. Лагерь. От лица Лебедя.
Я сидела, поглядывая то на Айше, то на брата, то на Кота. Все сидели сгорбившись, их глаза безжизненно упирались в одну точку и больше не двигались с места.
—Лёх, а если не подорвём? — Шёпотом спросила я.
—Подорвём. — Его голос звучал напряжённо, и сам он сидел, как натянутая до предела струна. Мне редко приходилось видеть брата таким.
—А если... — Начал Кот. Но тут же его осёк Лёша.
—Захотим — подорвём. — Стиснув зубы, прошипел он.
—А Люба оклемается? — Вопросительно кивнула Айше, глянув на меня из-под чёрных ресниц.
—Должна... — Я пробормотала это невнятно, не веря себе.
—Надо спать ложиться. Утро вечера мудренее. — Кот медленно встал, двинулся на своё место. За ним и Лаврик.
Я посмотрела на Рамазанову перед собой, она сжимала руки в замок, отдавливая ногтями вены до синевы.
—Слышь, щё... — Прошептала она.
—М?
—Ты это... Херни не думай только... Я тя люблю по-братски, там если щё... Ну... Не так пойдёт, щё-б знала...
—И я тебя... — Говорить это было тяжело. Я робко протянула ей руку для рукопожатия, и она пожала. Не так сильно, как жала всегда. Не до боли в пальцах и хруста в костяшках. Совсем легко, почти осторожно.
Отпустив руки друг друга, мы медленно улеглись, кладя тяжёлые от мыслей головы на мешки...
***
Тяпа сидел на койке рядом с Любой, которая открыла ему окно. Конечно, встать было тяжело, но пришлось. А что сделаешь? Долбиться он бы не перестал.
—Чё с тобой? — Спросил Валя, обняв её за талию, оправдав жест тем, что просто её придерживает.
—Я не знаю... — Она провела шершавой ладонью по глазам. —Мне сказали, мол, это у всех баб, когда-то пройдёт.
—А до завтра пройдёт? — Сглатывая ком в горле, тихо спросил Валя.
—Как получится, не знаю. Может, да. Но мне сказали переночевать тут. Голова болит, просто пиздец... — Березина ткнулась лбом в его плечо, пытаясь победить боль. Пацан почувствовал, как волосы щекочут шею, горько вздохнул.
—Я тебе сказать хотел... — Тяпа опустил глаза, как делают виноватые в чём-то люди.
—Чё?
—Эти суки нас готовили, чтоб туда отправить, ты представь. — Тяпкин нервно засмеялся, просто чтобы скрыть влагу, которая подступала к глазам.
И Люба поняла всё. Всё без подробностей. «Туда» — то, чего она боялась больше всего. Березина предполагала, но отрицала все свои мысли об этом до последнего. Дышать стало очень тяжело, словно кто-то стал душить.
—Кто тебе сказал? — Выдавила девчонка сипло.
—Лаврик. А ему подполкан. Помнишь, что Антона вниз сегодня вызывали? Это не из-за той херни на аэродроме было. — Его рука невольно сжалась сильнее, скомкав в кулаке её белуху.
—И чё, без вариантов вообще?.. Прям сразу, туда?.. — Она оторвалась от него, с надеждой заглянула в его глаза.
—Нет, мы подорвать хотим, сразу на пересылке. — Пацан посмотрел на неё в ответ.
—А если не получится ничего?.. — Березина тихо всхлипнула. Сердце заболело так, что голова закружилась. Нет, ей не хотелось терять ребят, ей не хотелось отправлться «туда», не хотелось терять всё то, что нашла!
—Не ной, Люб, прорвёмся... —Тяпа прижал её к своей груди, в которой судорожно колотилось напуганное сердце.
—Как ребята сейчас?..
—Волнуются.
—А ты?..
—Паршиво.
—Ты в палатку сейчас?..
—Я до утра с тобой побуду.
—А утром?..
—Уйду. Тебя выпишут, с нами поедешь.
—Мы точно подорвём?..
—Должны...
***
Утром. Лагерь. Авторская речь.
Столовая полнилась детьми, которые жевали свой последний завтрак. У верхушки на них были свои планы. Отряд разделили на две части: основную часть, и на приманку. Основная часть — перспективные, лучшие, способные. Приманка — те, кто просто отвлекут немцев. Комплектов взрывчатки заготовили заведомо меньше — ровно шесть. На других тратиться было бессмысленно.
Каша скрипела на зубах резиной, недоваренное пшено похрустывало и застревало в щелях. Шестёрка молчала. Люба тоже была среди них, напичканная обезболивающим. Она переглядывалась с Тяпой. С ним они общались всю ночь, делились болью, обидой, тоской. Потом ему пришлось уйти. Айше смотрела на Лаврика, едва сдерживая искренние слёзы. Кот смотрел на Лебедя, она переводила взгляд то на него, то на брата.
—Приём пищи окончен!..