Часть двадцать девятая.
От лица Лебедя. Самолёт.
Вот и настал тот момент, которого мы так боялись. Мы в самолёте. Отсюда нет пути назад. Страх мерзкими змеёнышами копошился в животе, покусывая и покалывая. Виды за иллюминаторами пугали: километры под нами, облака по бокам, и только бесконечный простор. Но это совсем не давало чувства свободы. Это вешало кандалы на руки, на ноги, это запирало в клетке, которой по факту и являлся самолёт. Ты не убежишь, ты не спрячешься от предстоящей миссии, ты не увидишь под ногами земли, если не дай Бог выглянешь в дверцу сейчас. У тебя нет выхода, и впереди только одно: неминуемое, неизбежное нечто, названное «Долгом перед Родиной». Я что-то занимала у неё? Чем я ей должна?
Шум двигателя дребезжал в ушах. Я спала на коленях Кота, сон был прерывистым, плохим. Мне ничего не снилось, только тысячи мыслей бились в тяжёлой голове. Теперь самые страшные фантазии были реальной угрозой, мне тяжело было представить что на самом деле будет ждать нас, но возможен ли хороший исход? Надеяться на него было уже тяжело.
Было обидно, очень обидно, до слёз. И за ребят, и за себя. Паршивое, грязное, гнусное чувство вины, невесть откуда взявшееся, грызло меня. Я ощущала себя предательницей, будто я кого-то предала. Может, действительно предала свои мечты о счастливом будущем и жизни, а может, мне просто кажется. Я не знаю. Я ничего уже не знаю, и от этого незнания хуже всего.
Пот волнами скатывался по телу. Мокрые волосы липли на лоб, капли скатывались по носу, потом дорожки прерывались и катились по щекам. Штанины липли к ногам. Я задыхалась от запаха собственного и чужого пота, от жары. Сердце долбилось, как запертая в клетке птица, кровь каталась от виска к виску и ударялась с такой бешеной силой, что казалось, будто голова сейчас лопнет. Пытка, названная перелётом, длилась бесконечно. Она не заканчивалась, пауз не было, передохнуть нельзя.
Я слышала, как во сне постанывает Айше, лёжа также как и я, на коленях Лёши. Ей, наверное, снится что-то. Что-то страшное, то, что притаилось и ждёт впереди. Люба какое-то время всхлипывала, старательно сдерживая слёзы. Не знаю, почему она вдруг сдалась. Всё время держалась, казалась такой непоколебимой. А тут вдруг... Да и здоровье её слишком резко скосилось. Потом и она притихла, опустив голову на плечо Тяпы.
—Щас посадка будет. — Раздался голос Тяпкина. — Щас, или никогда.
—Щас приземлимся — смотрите в оба. — Ответил ему Лаврик.
Я медленно открыла глаза, поднялась, глянула на Костю, потом оглядела самолёт в общем. Все потихоньку открывали глаза, ощутили эту дикую жару. Температура сводила с ума, голова кружилась, даже моргать было уже тяжело. Слюна во рту имела не свой вкус, кислая, мерзкая, густая. И воздух стал совсем густым, от пацанского пота, от того, что горячий. Каждый вдох вызывал тошноту, рвотные позывы сжимали нутро.
Скрипнула металлическая дверь. В проёме из кабины пилотов вырос широкоплечий силуэт под самый потолок. Кожаный шлем обтянул голову, глаза уставшие, почти мёртвые, впалые. Человек не был старым, но морщины изувечили сеткой рыхлое лицо. Он стоял в кожаной авиаторке и синих брюках, ноги обуты в начищенные до состояния зеркала, как приказывал устав, кирзачи.
—Готовьтесь к высадке. — Голос его был басистый, холодный. Звучал металлом. Тяжёлый, пытливый взгляд изучал нас, как несчастных жуков.
—Слышь чё, командир... Может дверь-то откроешь? Задохнёмся же... — Простонал Бабай, томно глядя на него из-под полуприкрытых век.
—Не положено. Сейчас на стоянку зарулим.
—Ну, баран... Дышать же, бля, нечем! — Воскликнул Кучер, измотанный до предела, как и все мы.
—Ты как со старшими разговариваешь? — Вопросительно кивнул мужчина.
—Да какой ты мне старший?! Вали отсюда, крути баранку! — Кричал неугомонный пацан.
—Кучер, Бабай, заткните пасть, сучий потрох... — Заткнул Чернов. — Извини, командир, действительно жарко.
—Зарулим — откроем.
Дверь скрипнула вновь. Хлопнула.
Я посмотрела на девочек: Рамазанова разделась до белухи, прижимала ладонь к сердцу, отсчитывая удары бешено колотящегося комка мышц. Люба клала вещи, изувеченные засохшей кровью, на пол. Её кальсоны промокли потом насквозь, рукава рубахи облепили руки, она запрокинула голову. Проступивший кадык судорожно дёргался.
Кот рядом со мной остался в одних кальсонах, грудь часто-часто вздымалась и опускалась, пальцы подрагивали. Брат думал, что выдержит в белухе, но и тот раздевался дальше. Тяпа чувствовал себя совсем плохо, скатывался со скамьи, прикрывая глаза.
Не оставалось больше ничего, кроме как сидеть, дрожащими руками снимая с себя мокрые слои одежды, и молиться тем, в кого не веришь...
Перевалочный аэродром Мары. От лица Лебедя.
Я не знала, что когда-то мне придётся так радоваться траве. Я увидела её в иллюминатор, сердце застучало безумно быстро в предвкушении прохлады. Там, за стёклами, виднелись металлические громады с длинными крыльями и тонкими лопастями винтов, ждущие своего часа на стоянке. Их охранял конвой, под чьим взглядом придётся пройти и нам. «Мы не сбежим» — от этой мысли кровь замёрзла и замерла в жилах. За стеклом мелькали пилотки, кто-то ходил, прижимая к груди наганы, по аэродрому.
Нам открыли дверь. Приказали встать. Мы встали, двинулись к выходу, откуда дул холодный ветер. Первым встал Лаврик, сжимающий в кулаке вещи. Ветер хлестнул в его мокрую грудь.
—Куда? — Вопросительно кивнул брат, заглянув в глаза твари в погонах с двумя звёздами. Начальник особого отдела.
—Туда. — Качнул головой он, сглотнув.
—Пошли. — Обернулся к нам брат.
Я улыбалась. Мне не было радостно или хорошо. Я улыбалась своей беспомощности. Мне становилось смешно от того, какая я на самом деле жалкая. От нас не зависит уже ничего. Мы могли бы подорвать, как и хотели, если б не конвой. Я смотрела на стволы, дула отвечали тем же. Шагнёшь не туда — пули прошьют строчкой от затылка до таза. Мы уже не собирались, прекрасно понимая то, что нужно было раньше. Опоздали.
Ноги вставали на металлические ступеньки другого самолёта. «06» — большие белые цифры на боковине. Длинный, пугающий. Я села ближе к краю, увидела Айше рядом.
—Боишься? — Спросила она.
—Наверное, нет. А ты?
—Я не знаю. — Призналась татарка. —Мне умереть скорее хощется. — Рамза прикусила губу, запрокидывая голову.
—Почему?
—Нас же итак убьют. — Как-то слишком спокойно говорила брюнетка. —Ты разве не понимаешь? Мы мясо.
—Я понимаю. А если, вдруг, не убьют?
—Не убьют они... — Гулко засмеялась она. —А как же...
Я прикусила губу до боли. Конечно, Рамазанова права. С ней можно было бы поспорить, если бы были силы и хоть грамм веры в обратный исход. Но надежда уже давным-давно меня покинула, как и страх. Только ненависть клокотала внутри, пульсируя колючим комком в солнечном сплетении. Хотелось вернуться в лагерь, убить их всех, к чёртовой матери... Я никогда не верила этим лицам, не смотрела в лживые глаза Антона, потому что было противно, не слушала сиплый голос Паши. Они все врали, с самого начала врали. Суки.
Из кабины вышел человек. Одет был также, как и второй пилот в другом самолёте. Он был молодым, и моложе того, но глаза у всех военных старые. Взгляд не молодых парней. Нет огня в этих глазах, только какое-то пустое равнодушие. Ни грамма чувств, ни грамма за душой. Он зашагал вперёд, по продолговатому самолёту, но его путь оборвал Кот, схватив за ногу.
—Слышь, лётчик! — Закричал Чернов, пытаясь перекричать грохот двигателей.
—Я не лётчик, я стрелок! — Поправил тот, чуть наклонившись к нему.
—Да мне похрену, начальника мне позови!
—Не начальника, а командира!
—Я те говорю — мне похрену! Скажи: «Старший группы зовёт!».
Тот лишь покачал головой, ушёл обратно, тяжко вздохнув. Потом выглянул второй. Старше, выше. И выглядел он как-то по-доброму, совсем непохожий на остальных. Как-будто он не отсюда, не здесь. Не в самолёте, не в этом времени, не в этом воюющем мире, неспособном успокоиться. Выделялся.
—Чё надо?! — Вопросительно кивнул пилот.
—Лететь сколько? — Крикнул Костя.
—Часов восемь!
—За час до цели разбуди. Пожалуйста! — Последнее слово Кот выбросил с искренним отвращением. То ли к этому «пожалуйста», то ли к мужику, то ли к ситуации.
—Разбужу. — Хохотнул он. —Вы б оделись, пацаны, через минут пять такой дубак начнётся...
И тот исчез, хлопнув дверцей. Я стала потихоньку одеваться, никто не начал вместе со мной, кроме брата.
—Оденьтесь... — Выдохнул Лаврик.
***
Я спала, теперь на коленях Айше. Веки были тяжёлыми, давили на глаза, а под ними словно копошились муравьи, щипало. Снова мне ничего не снилось. Ни хорошего, ни плохого. А может, оно к лучшему? Сны могут утомлять. Да и видеть ничего не хочется. Эта темнота, в которой иногда всплывали разноцветные круги, была приятной. Действительно, лучше так, чем иначе.
—Ты чего не спишь? — Где-то на задворках восприятия раздался голос Лёши.
—Эти суки нас охраняют почище, чем в лагере. — Пробормотал Тяпкин в ответ.
—Да ладно тебе, до места долетим, там и... Подорвём. — Брат говорил тихо, почти шептал.
—Да не подорвём! — Вскрикнул Валя вдруг, совсем не тая эмоций. —Сдохнем как собаки! Говорил же вам, что надо было ещё в лагере признаваться, что у меня отец на фронте! Меня бы хотя бы отчислили и вниз спустили...
—Чё, струсил? — Насмешливо спросил уже Кот.
—А ты смерти не боишься, да?!! Они нас на убой посылают! Фрицы разбираться не будут — дети, не дети!..
—Да тише ты, не ори... Всех ребят разбудишь... — Успокоил Чернов.
Я прикусила губу, действительно, теперь спать не хотелось и в помине...
***
Семь часов спустя. От лица Лебедя.
Никто уже не спал, но тишина между нами по-прежнему была гробовая. Молчание терзало, а разговаривать не было сил, слова из горла не лезли. Застревали мыслями в голове, а язык двигаться отчаянно не хотел. Страх снова зашевелил нутро, былая ненависть куда-то отодвинулась, освобождая место животному ужасу. Я смотрела на брата, на Костю, на Тяпу, Айше, Белоснежку, Бабая, Кучера, Маэстро, других, и ни в ком не могла найти уверенности. Они кусали губы, сжимали кулаки, дышали быстро-быстро. Высота стремительно снижалась, это было ощутимо. Мы суетились. Проверяли парашюты, тросы, верно ли уложили, на месте ли кольца. Всё внутри трепыхалось от волнения.
Я сидела на коленях на полу, Костя затягивал мой трос потуже, рядом сидела Айше и Белоснежка, с ними возились Лёшка и Валя. Но пришлось встать, дать дорогу: к нам вышел пилот. Все уселись по местам, а он, дойдя до Чернова, вытащил из кармана авиаторки свёрнутую бумажку.
—Чё это?
—Приказано вручить перед прыжком. — Произнеся это, он ушёл.
«Перед прыжком» — от этих слов колени задрожали.
Костя развернул записку. Все сразу дёрнулись к нему, заглядывая в листок, а я сидела камнем, не в силах даже двинуться.
—Слушай приказ Антона: мы с Тяпой, Лавриком, Лебедем, Белоснежкой и Рамзой прыгаем первыми, вы через десять секунд. Встречаемся у цели.
Я крепко-крепко зажмурилась, так сильно, что глаза заболели. Открыла их вновь. Пилот снова вышел, встал у двери, открыл, выглянул в синее никуда...
—Встали! Приготовились! Пошёл!
Лаврик, Кот, Тяпа, Белоснежка, Айше...
—Пошёл!
Я...