Часть двадцать седьмая.
Лагерь. Ночь. У Лаврика. Авторская речь.
Лёша медленно вышел из домика. Всё внутри него разрывалось от безумной боли. Это была уже не душевная, а физическая. Он был готов сложиться вдвое, согнуться здесь, как от удара под дых. Лаврик думал, что Студер — худшее, что им пришлось пережить. Сегодня узнал — худшее ждёт дальше. Ему было очень больно не за себя, а за сестру, за свою Айше, за Любу, за Костю, за Валю. Он не хотел им такого конца. Не хотел для них такой грязной точки после начала такой чистой сказки. Лебедев еле сдерживал крики разочарования, его рвало изнутри, будто мины терзали душу. Он ощущал, словно кто-то вырывает из него его сердце. Он слышал, как что-то внутри взрывается, исчезает.
Ему рассказывали о миссии. Нет, никто не говорил, что они умрут. Но Лёша знал наперёд: обратного пути им не будет. Никто его не проложил. Назад не вернётся никто из них. Из этих детей, о чьих судьбах никто никогда не думал и не пытался задуматься, кроме них самих. И сейчас Лаврик думал:
Кто они с сестрой? Всего лишь те, кто стали жертвами обстоятельств. Те, чьих родителей убили по возвращению назад бомбёжкой. Те, кто в один момент потеряли всё, что имели. Потом опять что-то приобрели. А теперь это снова забирают.
Кто такая Люба? Девчонка, которая когда-то мечтала быть счастливой. Ребёнок алкашни, который в своей жизни ничего, кроме пьяных глаз и бутылок не видел. Кого потом изнасиловал отец, а она, просто пытаясь спасти себя, была вынуждена его убить. Кто в этом виноват? Она?
Кто такая Айше? Жизнерадостная когда-то татарка, которую превратили в убийцу. Искренне ли она шутит? Искренне ли смеётся? Вы смотрели когда-нибудь ей за спину? Что за этими плечами? Какое прошлое? Сколько трупов, начиная с родителей, ей пришлось увидеть? Что за этой маской? Что вы видели в этих чёрных глазах, кроме безграничной боли? Она могла бы быть счастлива. Но это счастье отобрали.
Кто такой Валя? Пацан, чьего отца забрали на фронт, затем он оказался в штрафбате, и после его убили. Конечно же, Валя об этом не знает. Он убеждён, что папа жив... Пацан, чья мать — спилась окончательно, перестала себя контролировать. Мужик за мужиком. Бутылка за бутылкой. Потом маму — в обезьянник. А Валю? Валю — прочь. Как дворнягу, какой он и был в глазах матери. На улицу. Кто заботился о его будущем? Кто прокладывал ему путь дальше? Почему теперь его винят в его прошлом?
Кто такой Костя? Костик. Костян. Рыболов. Шутник. А кем потом стал, когда его отца на фронт забрали, а мать на его глазах вскрылась кухонным ножом? Кем он должен был стать после этого? Что они ждали от него, от пацана, которого сами же изорвали в клочья, а потом растоптали?
Почему они должны умирать там? Почему они должны воевать за ту державу, что их предала? Почему они в целом должны воевать? Им по четырнадцать. Четырнадцать лет. Почему?
Лебедев с силой ударил кулаком по ненавистной кирпичной стене, пытаясь выместить все эмоции на ней. Костяшки загорелись болью, ногти впились в ладони, заставляя на коже проступать фиолетовые дуги. Сердце заходилось злостью и обидой, душа выла разочарованием. Он кусал губы в кровь, цепляясь клыками в попытках сдержать крик.
Где-то в густой темноте, правее, медленно выплывая из объятий мрака, подобно ангелу, заскользил, как по воде, белый-белый силуэт. Узенькие плечи сгорбились, делая грудь неестественно вдавленной. Ноги двигались плавно, неспеша. Постепенно острые черты лица начали вырисовываться, покачнулась и огладила спину коса. Раздалось тихое шмыганье замёрзшего носа.
Лаврик вздрогнул, оглядывая вышедшую из непроглядной темени дрожащую от холода сестру.
—Ты чё тут делаешь? — Спросил такой же дрожащий, только от эмоций, Лёша.
—Папиросу дай. — Попросила она, желая согреться и успокоиться.
Пацан вытащил из кармана штанов курево, протянул девчонке и подкурил. Затем стянул с себя зелёную телогрейку, набросил на её плечи, оставаясь в свитере.
—Ну?
—Палку гну. — Выдохнула Саша, сделав глубокую затяжку, на этот раз не ругая вкус. —Любке плохо стало, вся лежанка в кровянке. Отвела в санчасть, медик сказал, мол, это у всех баб. Переночует там, по утру снова в строй. Марлю ей в штаны сунул... Ой, фу, блять... — Лебедева с отвращением поморщилась, вспоминая картину. —Чё подполкан от тя хотел-то?
Лёша повернул голову в сторону, снова посмотрел на криво улыбающуюся кратерами Луну. Прикусил губу, глотая слюну, перемешанную с кровью.
—Лёш?
—Знаешь, зачем они это всё устроили? — Сквозь зубы, почти прошипел вопрос пацан.
—Чё?
—А чтобы мы амбразуры ихние жопами закрыли. Диверсанты мы, оказывается. — Он хрипло засмеялся. —Как же, блять, обидно-то...
—Ты ебанулся? — Саша заглянула в его глаза, покачнувшись и выронив папиросу от осознания.
—Если бы. — Лёша прекратил смеяться также неожиданно, как начал. —Завтра мы полетим в Трансильванию.
—Чё делать? — Сашины глаза забегали по лицу брата, панически ища намёк на то, что он просто решил пошутить.
—Подорвём. Сразу на пересылке. — Произнёс Лаврик едва слышно. Он боялся это говорить, не имел права обещать, потому что знал — они не подорвут. Они не спасутся.
—А пацаны? А девочки? — Еле дыша залепетала девчонка.
—Очухайся! — Прикрикнул брат, пошлёпав её по щеке. —И они... — Тот замялся, говорить было больно. —С нами...
***
Спустя 20 минут. Авторская речь.
Лебедевы дошли до палатки за обсуждением побега. Саша — надеялась. Лёша — знал. Она надеялась на то, что всё получится, он знал, что верхушка всё продумала наперёд.
По палатке плыл густой аромат металла и свежей плоти. Запах крови очень устойчив. Да и куда ему деться? Спальник Любы до сих пор запачкан жидкостью, что медленно подсыхала, а пока первоисточник здесь, картина не изменится.
—Я пацанам скажу, а ты Айше буди. — Прошептал Лаврик сестре, в ответ на это та лишь кивнула.
Саша шла первая, Лёша — за ней. Под тяжёлым брезентом клубилась тьма, хоть глаз выколи. Лебедева опустила взгляд в пол, резко остановилась, обрывая вдох и замерев полностью.
—Ты чё? — Вопросительно кивнул брат. Потом стал вглядываться.
—Калуга вскрылся!!! — Закричала Лебедева во весь свой прокуренный голос, и побежала, выпадая из развязанных ботинок, к спальникам инструкторов...
***
Труп унесли. Теперь в палатке не было ни тела, ни предсмертной записки, которую никто не успел прочесть, ни инструкторов, они все ушли разбираться. Спать никто больше не мог, парни ворочались в мешках, кусая губы, кто-то начинал перешёптываться, но тут же умолкал. На спальниках Лебедя и Айше друг напротив друга сидели пятеро. Лаврик всё рассказал.
Татарка крепко-накрепко зажмурилась, сжав кулаки так сильно, что руки начало сводить судорогами. Ей не было жаль себя, ей было жаль тех, кого она полюбила. Лебедя, Любку, Лаврика, Кота, Тяпу... Костя уткнулся глазами в солому на полу, дышал тяжело. Тяпкин хотел одного — вслед за Калугой. Но сейчас одевался, чтобы пойти в санчасть к Березиной, которая сейчас мирно спала под огромной дозой обезболивающего. Хотел сказать ей о том, что их ждёт, рассказать план, который они с ребятами придумали. Все боялись, и знали, что спать уже не могли. Никто не решался первым пожелать добрых снов, растягивая минуты до последнего. Лишь Тяпа подал голос, уходя:
—Я скоро...