Часть двадцать шестая.
Лагерь. Ночь. У Лаврика. Авторская речь.
Где-то вдали завывали здешние твари, срывая свои голоса и разрывая глотки в клочья. Ночь сегодня была особенно тёмной и холодной, словно она сама предчувствовала беду: небо было похоже на разбитое зеркало, исполосанное не трещинами, а разреженными дорожками звёзд. Из этого зеркала глядела, словно смеясь по-издевательски, Луна. Почти чёрные кратеры на ней выстроились как злобные глаза и эта абсолютно безумная улыбка, какая бывает на лицах тех, кто готовится ударить ножом в сердце. Лёша смотрел на этот белый блин по дороге, и не понимал: либо чудится, либо сами небеса смеются.
Едва заметные слоистые облака, превратившиеся в чёрную дымку, ползли как им положенно ползти в этой небесной глади: медленно, лениво. Ветер слабо их поторапливал, толкая вперёд своими хлёсткими движениями.
Лаврик медленно дошёл до домика всей лагерной вышки. Что чувствовал? Да сам не знал толком. Бояться не умел, но предчувствовал. Чуйка не овчаркина, не ведьмина, но врала редко. Лёша себя не накручивал, может, поэтому всегда такой расслабленный в подлые секунды затишья перед бурей.
Он поднял руку, три раза отбил костяшками по дереву, не дождался ответа. Пацан сильно дёрнул за ручку: дверь требовала того, иначе не открыть, больно тяжёлая. Громоздкая преграда, сложенная из досок, со скрипом отворилась. Лёша развернулся, закрыл её за собой, затем посмотрел на тех, кто ждал его здесь.
За квадратным столом сидели, на деревянных табуретах, сгорбив спины и низко опустив подбородки подполкан и кладовщик. Перед ними: по жестяной чашке с заваркой и сахаром. Стоит третий табурет и третья жестянка с ручкой: ждут его одного, Лёшу. Из носика чайника тонкой струёй лился пар, тянулся плавно, исчезал недалеко. По деревянному столу растянулись карты и схемы, поверх лежал простой карандаш с надломленным грифелем. Паша с подполканом всхлипывали от холода по очереди, действительно, здесь был сквозняк. Чай ещё не налит, Лаврик этого не понял. Его ждали, что-ли? По гнусным рожам ненавистных надзирателей пацан увидел: грязью дело пахнет. «Хорошего не жди, ляг в окоп и подожди» — вспомнилась непонятная поговорка. Он не помнил, от кого её услышал и почему запомнил. То ли от солдат, когда проходил мимо машины с эвакуированными блокадниками, то ли от кого-то, кто раньше был своим. Оглядев и расценив обстановку (таковая Лёшке показалась нездоровой), он сделал несколько неспешных шагов вперёд, к столу, приземлился на заготовленный для него табурет.
Паша начал разливать по кружкам кипяток. Воцарилась тишина: они оба любили тянуть, даже когда это молчание было не ко времени и не к месту. Хрен знает, чего они тянули да растягивали каждый раз, когда нужно было говорить о чём-то максимально хуёвом или важном...
***
Спустя тридцать минут. Лагерь. Палатка. От лица Лебедя.
Я лежала, закрыв глаза. В палатке густо пахло пацанским пóтом, кисло, ярко. Откуда-то из угла слышалось сопение и храп, кто-то взволнованно стонал во сне, напуганный сновидениями. Промозглый воздух заползал сюда со всех щелей, ветер дул всё сильнее, завывая и рыча. Хрупкая конструкция палатки раскачивалась под этими атаками из стороны в сторону, деревянные опоры скрипели, гвозди звенели, визжали. Брезент дрожал. Ещё сильно пахло кровью. Или, может, мне так кажется. Металлический, мясной и запах пота перемешивались, застревая в носу мерзотной смесью.
Шагов Лаврика я не слышала. Может, прошло слишком мало времени? Может, поэтому мне не спится? Я сложила руки на грудь. Сердце ударяло в ладони, как очень слабый кулачок через подушку. Я считала глухие удары. Сон тяжёлыми гирями ложился на веки, ресницы совсем перестали трепыхаться.
Вдруг, слышу: Белоснежка рядом задышала быстрее, засипела. Её рука с силой обхватила мою руку чуть выше локтя, стала трясти. Я вздрогнула, глаза удалось открыть не сразу. Да и когда открыла, не увидела ничего такого, кроме как Любу, сидящую абсолютно белой, то ли от ужаса, то ли от того, что давление упало. Её лицо исказила паника. Губы приоткоылись, глаза широкие, грудь ходит ходуном от быстрого дыхания, дышит ртом. Плечи её судорожно подрагивают. Сон, что-ли, приснился? Чёрт её знает...
—Ты чё? — Шёпотом спросила я.
Люба продолжала безмолвно дрожать, только иногда шумно сглатывая. Я всё поняла только тогда, когда скользнула глазами вниз: её ноги, всё, что под ней — в крови. Некогда белоснежные кальсоны полностью в почти чёрной жиже, весь мешок под ней выглядит аналогично. Крови столько, словно здесь кого-то разорвали озверевшие псы.
—Люб, это чё такое?.. — Спросила я, от увиденной картины будучи едва способной подать голос.
—Я... Не знаю... — Задыхаясь, ответила она.
—Пошли в санчасть? — Я стала медленно вставать, оглядывая её с той же паникой, что и она себя.
—У меня живот болит, я встать не могу... — Сипло шептала Березина.
И я понимала, что ей больно: столько крови без боли не бывает. Но знала бы я ещё, откуда вся эта кровь натекла, что с ней случилось... То ли инструктор на той самой тренировке, чёрт жри тот день, то ли еще чё.
Я, сглотнув, и стараясь не касаться этого озера, осторожно подняла её ботинки. Бросила подальше портянки, натянула на её босые ноги кожаную обувь, как только могла быстро обулась сама. А крови, гляжу, всё больше и больше. Одевать её не было ни времени, ни возможности, ни желания. Придётся вести по морозу так: в белухе да развязанных ботинках. Я набросила её руку на своё плечо, обняла её одной рукой где-то под грудью, с силой дёрнула вверх, так она и встала. Люба героически сдерживала все крики, пока мы выходили из палатки, и уже на улице позволила себе замычать.
—Щас, потерпи... — Ветер упорно толкал нас назад, рвал волосы, белуху. А под белухой ничего нет, только полностью голое тело. Он драл наши лица, драл наши спины, руки, ноги. Белоснежка мычала, ревела, еле волокла выпадающие из ботинок ноги, а я, не зная что делать, как во сне, только шептала ей что-то, и вела в санчасть.
Мы, по приходе в пропахшее медикаментами место, разбудили медика, что заснул за столом, сложа голову на бумаги. Белоснежка мычала, от ужаса и боли не в силах произнести ни слова, я пыталась хоть что-то объяснить, пускай не знала, что мне сказать. Доктор из-за стола выскочил, на руки Любу поднял и на кушетку уложил. Штаны с неё стаскивать начал. Я смотрела, на кровь смотрела, на тело её дрожащее, ничего не понимала. Было только очень страшно. И мне за неё, и ей за себя...