Часть двадцать вторая.
Костя взял мою руку в свою. Я, приподняв брови, глянула на его пальцы, что едва-едва, будто боясь, касались шершавой от холода и мыла кожи тыльной стороны ладони.
—Ты всегда хорошим человеком была. — Начал он. Мои брови поползли ещё выше. —И остаёшься...
—Кот, ты чё? — Я посмотрела на него, мало понимая что происходит.
—Не перебивай, Лебедь. — Почти с укором попросил он. Вздохнул, собираясь с духом. —Люблю я тебя, и любил всегда. Просто ссыклом был законченным. Брата твоего ссал.
Я глядела на него, а меня сковал шок, почти панический. Нет, я не верила. Я отвыкла от слов любви. Привыкнуть-то к ним не успела. Да, я часто представляла, как кто-то признался бы мне, думала, что буду уверенной в себе, но здесь наступил ступор.
—Котяра, ты чё несёшь? — Я переспросила почти с надеждой, голос неумолимо дрогнул, пусть я пыталась держать его ровнее.
—Правду. — Парень передо мной напряженно прикусил губу.
—Не шути так, Кот. Если бы ты любил, то на гульки всякие звал бы, что-то делал... — Попытки внушить не сколько ему, сколько себе, что это шутка, полностью пресекали его глаза, которые смотрели серьёзно.
—Я ж тебе говорю, Лебедь, я ссыкло. Я брата твоего боялся, да и тебя самой. А если в купол втащишь? А если брательник потом где-нибудь за душевыми выпотрошит? А если переборщу? Да и... Пытался же звать. Гуляли...
Я прикусила губу.
—Я попросила прекратить шутки. — Повторила громче, не в силах выйти из шока.
—Саша, блять, какие шутки? — Кот в отчаянии смотрел на меня.
—Всё, хватит... — Я дёрнулась с места, и как могла быстро удалилась в палатку, пряча лицо за выбившимися из косы прядями.
За спиной Кот что-то кричал, но я отказывалась слушать. Нет, быть такого не может... Меня не могут полюбить на самом деле. Сволочь сволочь не полюбит. Мы воры, блять, какая любовь? Этого в голове быть не может у бесчувственной сволочи!
Я рухнула на свой мешок, не раздеваясь, и зарылась пальцами в волосы. Что за херь?..
***
На следующий день. Авторская речь.
Убитые невозможной тренировкой туши шагали на обед, будучи едва способными двигать ногами. Около входа обессиленная окончательно Белоснежка рухнула, подрагивая, уткнулась лицом в рыхлую почву. Инструктор посчитал, что она слишком слаба. Заставил отжиматься больше всех, подтягиваться больше всех, бегать тоже больше всех. Она и на тренировке не мало падала, но он поднимал её за шкирку и заставлял снова и снова делать то, что сказано.
Люба не смогла позавтракать. Её всё утро мучила боль в желудке, а потом, как она сказала, эта боль перекатилась вниз живота. Что от голодного человека можно ожидать?
В закрытых глазах блондинки плясали красные круги, когда она их открыла, темнота не рассеялась. Солдат, что вёл строй сирот обедать поднял её за то, что было ближе: за косу, и толкнул в спину, отправляя на обед.
Пацаны были уже там, внутри. А девочки не подняли потому, что не успели. Боец оказался ближе. Потом они, конечно, подхватили её за плечи и талию, и умоляли не упасть в обморок, хотя сами были на грани: Саша не спала всю ночь, а Рамза подыхала от боли в суставах.
За обедом Лебедь хотела поговорить с девчатами о том, что было с Котом, но сил говорить уже не было. Шок сменился стыдом, и тот до сих пор жёг нутро. За то, что она не смогла побороть свой страх, и жутко обидела Чернова. Ощущение было такое, словно она ему в душу харкнула. Она любила взаимно, а почему не сказала — не знает сама. Теперь идти к нему не сколько бессмысленно, сколько, опять же, страшно.
Айше поглядывала то на белую, как мел, Любу, которая потихоньку начинала закатывать глаза, то на озабоченную Сашу, которая безжизненно глядела в пайку. Сама Рамазанова мечтала сейчас о трёх вещах: чтобы Люба пришла в себя, чтобы с ней кто-то поговорил, и об эчпочмаке. Или о беляше. Она пока не разобралась. Ещё, конечно, хотелось лечь, но это уходило на второй план. Спрашивать о том, что происходит у кого-либо татарка не решалась.
Когда смотрела на пацанов, замечала цепочку: Кот сидел, повесив нос, Тяпа переживал за него, Лаврик переживал за обоих. Поэтому все тоже непонятно какие.
Когда смотрела на чай, замечала, что к горлу подходит тошнота: заварен абсолютно неправильно, похож на мочу по цвету, да и, наверное, по вкусу. Пробовать боялась. К тому же, без молока. Так пить Рамазанова не могла. Вспоминалась Казань. Каждый день, но сейчас воспоминания особенно сладкие. Татары славятся двумя вещами: гостеприимством и чаем. Напиток — это часть культуры. Его приготовление — ритуал. Потому он такой вкусный. Она вспоминала его: эту сладость, настоящие травы, вкус, тепло, что текло внутри потом... И именно из-за этого сердце Айше начинало ныть каждый приём пищи здесь: больно было смотреть на стаканы, и осознавать, сколько заварки потрачено зазря.
С тяжёлым, почти обиженным вздохом, она уткнула свой взгляд обратно в пайку, и продолжила жадно поглощать пищу, с демонстративной брезгливостью отодвигая стакан на край стола. Есть было тоже тяжело, не из-за вкуса, он вообще не имел значения для Рамазановой, которая в своё время жарила крыс на огне и ела окурки. В воздухе витало дикое напряжение. От внешнего мира оно переходило в её внутренний, тугим узлом стягиваясь где-то в грудине.
—Приём пищи окончен! Собрать посуду, построиться!..
***
Курилка. После обеда. Авторская речь.
Дали небольшой перерыв. Все собрались в курилке, пытаясь прийти в себя после тренировки. Нагрузки ощутимо увеличились: что-то близилось. Разговорчивая Айше пыталась поговорить хоть с кем-то, несмотря на собственное полумёртвое состояние, но никто не мог ответить, только Лаврик вяло что-то бормотал. Кота она, кстати, не обнаружила вообще.
—Слышь, Казань, где Кот? — Спросил Бабай, который тоже заметил пропажу.
—Хер знает. — Потирая сонный глаз, вздохнула она. —Белоснежка, где Кот?
—А мне откуда знать? — Дрожащими руками Люба пыталась выудить папиросу из пачки. —Лебедь, где Кот?
Всё внутри Саши сжалось. Очень-очень больно.
—Без понятия. — Гаркнула виновница его отсутствия. —Лаврик, где Кот?
—Не знаю. Тяпа, где Кот?
—А я откуда знаю? — Подал сонный голос Валя.
—Воруешь ответы, Тяпкин. — Белоснежка слабо ухмыльнулась.
—Не правда. Ты сказала: «а мне», а я: «откуда».
—Ц...
—Любань, оклемалась, чё ли? — Спросил Принц.
—Я те не Любаня. — В который раз поправила она. —Вроде как.
Маэстро, который тоже потихоньку отошёл, медленно взял гитару.
Саше в этой курилке места не было. Хотелось сгорать от стыда в другом месте. В тишине. Она поднялась со скамьи, никто не спросил о её уходе, но все посмотрели очень внимательно. Особенно говорящим был взгляд брата: Лебедь поняла, уединения не будет.
Лаврик не слепой и беспамятством не страдает. Он помнил вчерашний разговор с Котом, а после то, как на входе в палатку они с Тяпой оставили ребят наедине. Сегодня же видит: оба ходят как два призрака.
Потому, как только Лебедева скрылась за углом, он двинулся за ней, готовясь расспросить...