Часть двадцать первая.
Ночь. Лагерь. От лица Лебедя.
В голове мигом пронеслись все события того дня, который навсегда останется последним для меня. Почему последним? Почему... Да потому. Тогда ни я, ни Лаврик ещё не знали, что останемся сиротами. И когда гремело обращение не знали, и когда домой бежали — тоже не знали. Когда они с Котом уходили к Тяпкину — никто ничего не знал. А потом, когда узнали — обрушилось всё, окончательно. Вместе с теми домами в несчастном Кануасе, Житомире, других пограничных городах, что по словам Молотова первыми подверглись бомбёжке.
Не осталось от души ничего, ни кирпича, ни досточки. Хотелось в петлю. Почему не дошло? Потому что стыдно. Потому что остался брат. У брата Кот, который меня всё нянчил, у брата Тяпкин, что с садика провожал. Они б не пережили. У меня не было такого права. Желание было, всегда было, будет и есть, права — нет. Меня бы даже не похоронили.
В трупе, где-то в чаше между рёбрами насекомые устроили бы себе гнёзда, останки доели бы крысы. Другие сироты стащили бы обувь, если бы одежда была цела, то и её. Противно? Противно. Умирать так противно, что касается трупов, их обтаскивать — поверьте, нет. Это нужда. Вещи быстро рвутся, где замену брать? А одёжка с мёртвого тела, ежели грызуны не постарались, вполне пригодна.
Потому ещё живая. Но живу я в другой шкуре, не как Калуга, не как Тяпа, Окунь, Бабай, Кот — нет. Детство у меня другое было.
—В другой. — Тихо выдавила я вместе с дымом. Говорить вдруг стало непривычно стыдно.
—Чё, если дома не трогали, значит не такая? — Глухо хохотнул Калуга.
—Не такая. — Я пожала плечами, рассматривая папиросу, что почти догорела до шершавых пальцев.
—Не таких тут нет. Раз здесь, значит, что тоже всех своих похоронила. — Парень постучал по своему догорающему свёртку пальцами, сбрасывая пепел. Его мигом подхватил ветер, и тот чёрными песчинками разлетелся по округе. —Один хер, пиздили, не пиздили. На улице, что-ли, вес кулака узнать не пришлось?
—Пришлось. — Я бросила окурок на землю, всхлипнув от пробравшегося внутрь меня холода.
—Ну. — Калуга сделал то же, что и я. —И мне этого по горло хватило. Школы вашей, Алма-Аты вонючей, уродов, крыс вокруг. Вздёрнусь в душевых — дело с концом.
Он, не дав мне ответить, скрылся под зелёным брезентом, оставив тоскливо смотреть вслед исчезнувшей спине...
***
Лагерь. Ночь. Авторская речь.
Пацаны шли медленно. Выслушали Тяпу, Лаврика. Кот осознавал, что и ему пора. Он не мог знать точно, но предполагал, что морду ему вряд-ли начистят. Лёха вроде спокоен, да и Косте вполне доверяет. Но одно дело секрет доверить, вещицу, совсем другое — сестру.
—Лаврик. — Тихо позвал он, разрывая снова повисшую тишину. Она не была такой тугой, как вначале, но и приятной её не назвать.
—М? — Лёша повернул голову к нему.
—Это... Тут по поводу сестры твоей. — Пробормотал Костя не слишком внятно.
—Кот, я ж не слепой. — Вздохнул Лаврик тихо. —Я вижу. Как смотришь на неё вечно, видел, как вы гулять ходили.
Тяпа слабо ухмыльнулся, переводя взгляд на русого, что опустил голову, готовый к инквизиции. Он тоже замечал. И угрозу Лебедева помнил, в которой ливер упоминался.
—Чёрт с тобой. — С какой-то откровенной тоской выдохнул брюнет.
И действительно, он тосковал. По времени, когда Лебедь была для него не Лебедем, а Сашкой. Когда он по макушке её трепал, смеясь. Когда на рыбалку с ней ходили. Он всегда её просил не наряжаться, мол, измажешься. Та кивала, и как всегда: платьице нацепит, в косы ленты вплетёт. Когда она смеялась со всяких глупостей. Когда удивлялась фокусам простейшим, думая, что брат маг-волшебник. Становилось больно до невозможного, когда теперь она отнекивалась от воспоминаний о детстве, отталкивалась от объятий. И вроде ещё вчера: изба, семья, босоножки в прихожей, сарафан на одеяле. А сегодня — отдавать кому-то ту, чью руку когда-то боялся отпустить, лишь бы не убежала. Страшно. Тяжело. И чтобы выдавить это «Чёрт с тобой» — пришлось переступить через себя, свои страхи, принципы, и даже обещание, что все посчитали обычной угрозой.
—Хочешь — мути. Не малы уже. — Каждым словом он самому себе всё глубже нож в сердце вгонял. Как? Как так? Не верилось, что сестра выросла. —Но если чё, Кот, ты помни мои слова. — Лаврик посмотрел на русого печальным взглядом. Последнее звучало с неподдельной грустью, но от того не менее убедительно.
—Поздравляю, получается. — Тихо произнёс Тяпкин, утомлённо улыбаясь.
Да и ноги у Вали заплетались, спать хотел неимоверно. Итак не высыпается. Мысли, страхи, кошмары. Люба, отец, побег, будущее, и по кругу нескончаемой чередой. Но покидать компанию, оправдываясь, как дитя, сном, как-то низко было бы. К тому же давно таких вылазок не было, все, как выше было написано, соскучились по этим гулянкам.
—Спасибо. — Как-то очень просто для такого момента вздохнул Чернов, словно не рад.
Один груз с плеч спал, другой упал. Одно дело Лёша, который итак сам догадался, и всё за Чернова сказал, совсем другое — она. Сашка...
Лагерь. Ночь. Спустя тридцать минут. От лица Лебедя.
Тяжело было сказать, что этот разговор с Калугой вызвал у меня какие-то особые чувства, но и сказать, что он пролетел мимо ушей — нельзя. Пацан странный, нелюдимый. Так что сказанное вполне способен воплотить. О нём я знала мало, но в голове ясно вертелось одно: тут никто и никогда не бросает слов на ветер. Если он всё же решил, то всё равно не переубежу. Хочу я того, или не очень.
Я лихорадочно выкуривала третью папиросу, добивая свой изношенный организм всё новыми затяжками. Волнами накрывала какая-то непонятная тревога. Дело не в Калуге вовсе, больше в собственных размышлениях, которые вдруг перетекли в совсем не то русло. «А что впереди?» — вопрос всё не давал покоя. Такой страшный, волнующий... И ведь всегда так. Не знаешь, что дальше. То ли страна такая бедовая, то ли ты не так живёшь. Откуда знать?
Дышать стало совсем уж тяжело, потому, не докуривая, я выбросила тлеющий свёрток куда-то далеко, где он и затух. Тишина стояла такая, что уши отчётливо расслышали тихий «тук» от падения табачной гадости. Лёгкие тоже не железные, останавливать себя нужно уметь, даже если очень-очень не хочется.
Вдалеке раздался негромкий гул мальчишеских голосов. Возвращались со своей встречи брательник, Кот и Тяпа. Шагали медленно, неспешно, но шаг был широким, размашистым. Голоса потихоньку молкли, взгляды перемещались на меня. Они совсем скоро подошли.
—Чё не спишь? — Всхлипнув от холода спросил брат. Глаза были какими-то печальными, тусклыми.
—Не хочется. — Равнодушно пожала плечами я, не выдумывая ответа.
—Пора бы... — Вздохнул он, и, махнув рукой, вошёл в палатку. Вслед за ним исчез Тяпкин. Я с непониманием смотрела в сторону брезента, а после обернулась к Косте, что почему-то остался.
—Чего это они? — Я спросила растерянно, от того почти неслышно.
—Устали, наверное. — Вздохнул тот и сделал шаг ко мне, заглядывая в глаза. —Я, это...