Часть девятнадцатая.
Лагерь. Ночь. После отбоя. Авторская речь.
Каждый свой поступок и проступок — сравнивайте с весами, прежде чем совершить его. Пусть каждое ваше действие будет гирькой, обдумывайте вес, чтобы чаши «поступок» и «последствия» были в правильном положении. Перевесит «поступок» — всё верно. Перевесит «последствия» — а может, лучше не стоит?
И не следует представлять весы потом, когда вы совершили то, что планировали. Если же всё-таки в голове они появились после, и случайно перевесила чаша «последствия», не надо оправдывать себя обстоятельствами, взыгравшими эмоциями, бесами, которые попутали, и уж тем более марать высокое слово «чувства», что якобы переполнили, о свои грязные попытки изменить положение чаш весов. Каждый сам кладёт гири на металлические блюдца. Сам.
И их положил неверно Вова Студер. Жизнь работает по принципу «Преступление и наказание» — это название бессмертной книги, и вместе с тем мораль. За преступлением всегда последует наказание. За проступком всегда последуют последствия. Никогда этот принцип не переворачивался, и не перевернётся, потому стоит к нему прислушаться.
Пока никто ещё не знает о том, что больше не будет ни имени, ни клички такой, как Вова Студер. Вова Студебеккер. А утром поднимется гул. Он сам не знал, но чувствовал, что скоро будет что-то. Усы у животного — как радары, те не врут. У крыс они особо длинные, вот и ему не солгали. Чуйка была оправдана приговором, который Антон требовал у вышестоящих, доказывал справедливость весь вчерашний и сегодняшний день.
Теперь «Ларёк-15!» вёз его одного — раздетого до белухи, что сгорбился в кузове к расстрельной стенке. За решёткой сидели два солдата, как в тот раз, когда они только ехали сюда, но уже другие, сжимали в руках ружья. За фургончиком двигался автомобиль с Антоном, вёл измотанный водитель, слабо сжимая пальцами тоненький, обитый мягкой, дорогóй чёрной кожей руль...
***
Лагерь. На следующий день. От лица Лебедя.
Следующий день был совсем странным. От начала и до его середины второй отряд, проходя мимо, всё глядел исподлобья, хрустел костяшками. Мы ничего не понимали, те были похожи на стаю гиен, словно готовились напасть, взгляды были недобрыми. Да и недоставало в их рядах одной дылды, что было уж очень странно.
В непонятках мы ходили не слишком долго, пока Заяц, что был горазд вынюхать и высмотреть, не сообщил:
—Студера расстреляли этой ночью.
После этой фразы всё встало на свои места, ох, слышали бы вы, какой счастливый гул поднялся в заполненной нами курилке!.. Неужели нет больше этой ходячей проблемы? Неужели нервов больше не будет?..
Я почти не верила, эту новость перенесла как во сне. Его расстреляли очень тихо, даже не дав каких-то предпосылок, и это казалось совсем уж странным. Смех ребят доносился эхом, и особенно громко радовался обычно тихий Маэстро.
—Карточный долг был! — Ухмыльнулся он, отвечая на вопрос какого-то пацана.
—Э, ты щё?! — Пихнула в бок Айше, что со вчерашнего дня как-то поменялась. Стала ещё ярче, ещё громче, чем раньше. —Радуйся, глупая!
—Ну! — Подхватил Лаврик, потрепав мою макушку.
—Думал, они там, сверху совсем тупые! — Улыбался Кот.
—Тупые, но не совсем! — Хохотнул Тяпка.
—Воздух как-то чище стал. — Шутя, произнесла Любка.
Но недолго мы радовались: скоро нашу чистую компанию замарал своим появлением второй отряд.
—Уже знаете? — Вопросительно кивнул один, что всё таскался с Вовой наедине.
Лаврик медленно встал перед ним, мельком оглядев его пацанов сзади. Студерскую свиту в прошлом, которую пацан, скорее всего, унаследовал. К нему подтянулись Кот и Тяпа, мы с девочками пока остались на скамье, не желая вскакивать раньше времени.
Появившихся гнид и сзади окружили ребята, оглядывая с отвращением.
—Знаем. — Кивнул Лаврик коротко.
—Это ж из-за вас... — Начал было тот.
—Ты подумай головой. — Прервал его Лёшка. — Он на сестру мою планы нехорошие имел, любовью оправдывая. Она ему отказала вежливо. Студер продолжал. Лебедь виновата?
Пацан вдруг задумался.
—Пустой базар, Вась. — Как-то тепло, вкрадчиво пожал плечами брат.
Так всё и кончилось...
Лагерь. Три месяца спустя. Авторская речь.
Над пустынной местностью сереньких, бедовых, тоскливых до скупых слёз гор всё клубились туманы, перемешиваясь с копнами табачного дыма от горящих папирос, таких же дешёвых, как всё тут. В тонких прожилках хребтов, белых из-за снега, как нитки жира в куске свинины, выли, как плача, обитатели этих мест.
По голубенькому небу плыли одинокие, безликие странники, такие же беспризорные и несчастные, как дети, что топтали здешнюю землю. Они всё смотрели сверху, иногда плакали горько, обливая всю округу дождевой водой. Та потом стекала по навесам с комочками грязи, а как скатывалась, шумно ударялась о камень внизу.
Лёшка и Айше всё молчали покорно, по-партизански честно тая свои чувства, а потом, за какими-нибудь стенками, всё целовались и обнимали друг друга, пробуждая в душах давно заснувшие чувства, которые казались омертвевшими. Так и молчали бы эти голуби, если б не Любка, талант которой — оказываться в ненужном месте в ненужное время. Ребята долго оправдывались, а потом, вздохнув, всё-таки рассказали, что скрывали давно и хотели сказать позже. Любаня терпеливо выслушала короткую историю любви тех, кого застала врасплох, они пошутили, посмеялись, а дальше рассказали об этом Вале, Косте и Сашке.
Лебедь долго подшучивала над братом, дразнила его, но после хорошего братского подзатыльника перестала, обиженно потирая болящую голову.
Кот так и не решился переговорить с Лавриком, и всё оставалось на прежнем месте. В планах было всё решить сегодня, когда они, прихватив с собой Тяпку, отправятся на прогулку, чтобы обсудить всё важное и неважное, интересное и неинтересное. Просто соскучились они по таким гулькам, вот и решили собраться...
***
Лагерь. От лица Лебедя.
Раздаются выстрелы, звучащие вразнобой и со всех сторон. Оружие содрогается в руках, выпуская пули. ППШ в своём устройстве прост, как три копейки, за что мы все ему благодарны. Его не слишком сложно чистить, собирать, разбирать и использовать. Но нагара в нём скапливается отравительно много.
По левую сторону от меня лежала Айше, по правую — Любка. Брат, Кот и Тяпка уже отстрелялись, сидят себе сзади на сене, в ус не дуют.
Мой взгляд нередко скользит в сторону мишени татарки. Она стреляет прямиком в середину, беспроигрышно разрывая девственную в прошлом бумагу, на которой тёмной краской начерчены полосы с цифрами и силуэт каски. Рамазанова рассказывала не раз о том, что занималась стрельбой в подполье. Правда, ей близка винтовка, но, как заявляет сама черноволосая — оружие в любом виде оружие, лишь бы стреляло.
Я переодически ухожу то ближе к краю, то попадаю в самую середину, то вдруг в молоко (совсем мимо). У Любы дела обстоят примерно также, только у неё вечно уходит левее.
—Не цельтесь в голову, засранцы. Стреляйте в жопу, ноги, всё равно завалите. — Произнёс инструктор сверху.
В мишени Принца, как на зло мужику, появилась дырка прямиком в середине изображённой каски...
В тот же момент у пацанов. Авторская речь.
Кот лепил снежок, заставляя голые пальцы краснеть и мокнуть. Он всё думал: как начать беседу вечером? Что говорить?.. Лаврик же всё смотрел вниз, рассматривая ботинки, как впервые видел. Тяпкин сидел между ними, медленно вытащил яблоко из кармана, стал потихоньку есть.
—Откуда? — Спросил, услышавший громкий хруст, Лаврик.
—От верблюда. — Ухмыльнулся Валя в ответ.
—А верблюда дядя Паша зовут? — Кот улыбнулся и бросил в него снежок, задев щёку мальчугана.
Тот посмеялся, вытащил ножик из чехла, что был спрятан в голенище ботинка, разрезал яблоко на две части. Ту, что была нетронутой, ещё на две. Дал Лёшке и Косте. Вообще, Тяпа всегда был щедрым, но и очень избирательным, только с близкими показывал эту часть своего характера...
После стрельб. В курилке. От лица Лебедя.
—Я машу мечом готовый, и в лучах моей короны... — Пели мы все под негромкие аккорды.
Лаврик сидел рядом со мной, приобняв Айше за талию. Шутки просились на свет, но я решила не нарываться на новый шлепок по затылку, и просто продолжала петь. По другую сторону сидел Кот, чей взгляд я периодически ощущала на себе. А уже рядом с Черновым Тяпа и Люба, которые что-то тихо обсуждали и смеялись.
—Пацаны, а на крепость кто-нибудь лазил? — Спросил Заяц, что стоял, прижавшись спиной к деревянной опоре.
—Как же, полазишь... Там два вертухая пасутся! — Фыркнул кто-то из пацанов, имея ввиду двух солдат, что для чего-то её охраняли. Может, от этой крепости тянулся путь к свободе, может, что-то ещё. А может, это вообще всё слухи.
—Жёлтый ангел...
—Кот, папироса есть? — Тихо спросила я.
—«Маэстро, бедный, Вы устали, Вы больны»...
Он пошарил в кармане и протянул мне свёрток. Я благодарно кивнула, подкурив самой себе, и глубоко затянулась.
—Какие-то они не такие. — Констатировала я, ощущая непривычно сильную горечь.
—Это Калуги. — Пожал плечами Кот.
—М.
—О, второй отряд, Студерские подсоски...