Часть восемнадцатая.
Лагерь. Курилка. Авторская речь.
Под навесом стала собираться толпа, занимали скамьи, а кому не хватало места — падал рядом на стоги сена. Кто-то гоготал над какой-то шуткой, кто-то отчаянно клянчил папиросу, а Шкетяра, рухнув на колючее сено, закимарил. Утомился, видать, пацан, судя по тому, насколько быстро его забрал сон.
В курилке Тяпа и Белоснежка не обнаружили родных лиц, чему были удивлены. Оба не поняли, как упустили столь узнаваемых Лаврика, Лебедя и Айше. Тем не менее, на поиски ни один, ни другой идти не собирались, сил уже не было, да и какой смысл? Куда они денутся?
Маэстро снова взялся за гитару, лениво мазнул пальцами по струнам, подцепил ногтями, сотряс воздух первым аккордом. Затем подарил второй, третий, полилась мелодия, ребята подхватили молодыми голосами, тихо запели «Жёлтый ангел».
Пацаны раскуривали папиросы, шутили, отвлекаясь от пения, а Валя с Любой о табаке даже не думали. Просто пели, поглядывая друг на друга с глупенькими улыбками, сами не знали, чему улыбались.
—Любаня, папироску дай!
—Принц, охренел? Кому Любаня, а кому Белоснежка, берегов не путай! На, последняя... От сердца отрываю, морде твоей наглой жертвую!
—Верну я, как появится, не буянь!..
Лагерь. Тем временем у Рамзы и Лаврика. Авторская речь.
—Ты идиот? — Рамазанова широко улыбалась, когда он от неё оторвался.
—Идиот. — Просто согласился Лебедев.
—Я никогда подобных идиотов не видела. — Татарка смотрела в его глаза, счастливая до безумия, а щёки пылали розовой краской смущения.
—Я особенный идиот. — Лёша глупо засмеялся, разглядывая её лицо.
—Вымирающий вид. — Подхватила Айше, смеясь вместе с ним.
И опять Лаврик захватил её в плен своих губ, не в силах больше сопротивляться собственной любви к этой наглой девчушке, что переполняла, лезла через край.
Татарка не умела целоваться, и он не умел. Но та просто стояла столбом, не знающая, что такое любовь и отрицающая её всецело, а Лёшка целовал, почти нагло, соответствуя её нраву, оживляя всё погибшее в ней. Пришлось разъединиться из-за нехватки воздуха.
—Ты придурок абсолютный. Как ты умудрился втюхаться, а? — Словно ругая его, спрашивала улыбающаяся Айше.
—А ты? — Вопросом на вопрос ответил пацан, что давным-давно подмечал её взгляды на себя.
—Пошёл ты... — Фыркнула Рамазанова, и поцеловала его теперь уже сама...
Лагерь. Тем временем у Кости и Саши. Авторская речь.
—Кого любишь? — Едва не подавившись, спросила Саша, медленно поворачивая к нему голову.
Кот, ещё сам не сразу осознавший то, что ляпнул, постарался сохранить абсолютно невозмутимый вид, умел это виртуозно, даже когда внутри царил шторм.
—Не «кого», а «когда». — Сначала исправил Чернов. —Когда ты улыбаешься. — Далее пояснил, и удивительно для самого себя сделал это уверенно.
—М... — Расслабившись, кивнула Лебедь.
Теперь Костя понял одно: он сам приблизил время своей смерти. Следует прояснить...
Пацан давно влюблён в неприступную Сашку. Она такая... Странная по-своему. Одно дело — алматинские напыщенные пустышки, раздутые самомнением, которые одного хотели и хотят: урвать платье покрасивее, чем у подружки. Совсем другое — она. Уроженка той же несчастной Алма-Аты, но с самого детства, с самых ранних лет, с которых он её знал, была не такой, как они. Интересовалась другим, и эту смешную, неуклюжую девчушку мало волновало то, сколько платьев полнили её шкаф, какие туфельки привезёт папа, или насколько пёстрой будет ленточка в косичке.
Костю всегда интересовала эта низкорослая фантазёрка с очень умными, любопытными глазами.
Потом война, потом Лебедева превратилась в Лебедя, стала потихоньку в разговорах авторитетских мелькать, там и сама в люди вышла. Лаврик сильно любви к ней не показывал, ни самой сестрице, ни окружению, только один единственный раз всем своим сказал:
—У моей не вертитесь. Иначе ливер весь нахер выпотрошу.
Повторять дважды ему никогда не приходилось. Все всё услышали и поняли, тут-то интерес Кота и притих. По-крайней мере, показалось ему так. Случайно пересеклись, и нутро зажглось. Он шёл тогда грабить, там Лаврик, Тяпка были, и мерзавцы те, что в роковую ночь сбежали, а она, идущая навстречу к ним, одна. Кивнула брату, не сбавляя шагу, и скоро скрылась в потёмках нищих районов. Костя её взглядом брошенного щенка проводил, а как оторвался, так на глаза Лёши наткнулся, что хлестнули почти больно.
Только теперь ноющее сердце унять не вышло. Выходило только притворяться, что ничего не ощущает, ничего не чувствует, да наплевать ему на эту девчонку, а потом во сне снова видеть карие глаза, потускневшие с годами.
Часто сунуться к ней хотел, рассказать всё, одним единственным себя тормозил: Лаврик рожу набьёт только так, и Костя знал это лучше всех. Кот для него не последним человеком был, иногда выслушивал, как Лебедев Сашку любил.
И теперь тут, в лагере. Никто не остыл ещё после веселья со Студером, ещё настороже, на нервах. Лёшка точно убьёт. Поговорить с ним надо. Теперь уж без вариантов.
Лебедя напряг, уловил, как бровка недопонимающе вверх дёрнулась. Чувства горят, вечно улыбками оправдываться не получится, и раз уж начал, раз уж насторожил, пусть хоть не за зря. Признаться надо. Можно было бы хоть сейчас — но стоит ли вновь упоминать предупреждение?
—Зима скоро. — Вдруг констатировала Лебедь. Как случайно.
Столь очевидные вещи обычно говорят тогда, когда хотят разговаривать, но не знают о чём. И Коту было страшно тоскливо от того, что он никогда не мог исполнить это её желание — такое безумно простое, по абсолютно глупой причине. Тоже не знал, о чём с ней разговаривать.
—Ладно, Кость... — Она не стала долго ждать, медленно встала. —Пойду я.
—Иди. — Чернов принял свою слабость, и отпустил её, даже не попытавшись остановить. Ну, крикнет он ей «Стой!», а дальше что? Опять молчать ни о чём, и бояться кулака?
***
Лагерь. У Рамзы и Лаврика. Авторская речь.
Они медленно шагали к курилке, держась за руки, улыбаясь и смеясь, рассказывали друг другу о чувствах.
—Лёшка, только давай не говорить никому пока? — Айше посмотрела на него, улыбнувшись.
—А чего так? — Тот вопросительно кивнул, и быстро сдул с её щеки вдруг выпавшую ресничку.
—Ну, стесняюсь. — Пожала плечами Рамза, и рассмеялась над собственными чувствами, которые были жутко непривычны.
—Было бы чего... — Вздохнул Лебедев, медленно отпуская её руку, когда они подошли к курилке.
Татарка благодарно улыбнулась, радостная от того, что он выполнил просьбу, и в общем.
Курилка встретила пением, ароматом папирос, улыбками пацанов и теплом. Издалека двигалась Саша, за её спиной медленно проявлялся силуэт Кота, а Тяпкин уже стал пересказывать Лаврику какую-то историю, что недавно услышал из уст Любы, переодически получая её строгие поправки...