Часть семнадцатая.
Слёзы Тяпкина стали самым правдивым подтверждением тому, что я не одна срываюсь. Не я одна хочу конца всего этого, не я одна желаю подорвать. Да и не было ли это очевидным?
Воздух стал каким-то вязким, оседал в ноздрях. Мысли в голове требыхались и плясали, как пойманные рыбки, но и они были несвязными. Путались и перемешивались. Я решила сделать лучше для самой себя же: просто отставить их в сторону и закрыть глаза. Может, нужно всего лишь выспаться?..
***
В избе натоплено жарко. Я сижу на кухне, рядом трещит печь. Сандали сброшены где-то у двери, дверь распахнута, окна настежь. Ветер отовсюду, воет в ушах, поддерживая барабан сердца, нещадно терзает и подбрасывает пионерский галстук, упавший с вешалки на пол. Капля пота медленно соскользнула вниз по виску, скатившись к шее. Пробежала по сонной артерии, оставляя за собой холодную дорожку.
Пальцы мелко подрагивают, над столом от порывов подлетают две похоронки, дёргаясь. Где-то там, в дверном проёме, исчезает спина брата.
—Лёша! — Кричу я, срываясь на сип. —Лёша!!! — Я дёргаюсь, вскакивая со стула. Тот с грохотом падает за спиной.
Босые ступни бегут по обледенелым доскам к слепящему свету в проёме, где скрылся Лёшка. Ветер не даёт выбежать вслед, толкая назад неумолимо.
—Лёша! Лёш!!! Лёша-а-а!!! — Белая пелена перед глазами расплывается, чернеет, что-то обхватывает меня.
Глаза вдруг распахнулись...
***
Девочки смотрят на меня перепугано, переодически всхлипывая от холода в палатке, Лаврик сел передо мной и заставил сесть меня, держа за плечи.
—Ты чё, а? — Шепчет он, озираясь по сторонам, чтобы никто не проснулся.
—Мне снилось... — Я положила руку на лоб, липкий от проступившей испарины. И не смогла продолжить, тяжело дыша. Сердце колотилось ненормально.
—Снилось... — Выдыхает брат напряжённо. —Думали, случилось что, ты никак не просыпалась, всё сипишь и сипишь, зовёшь.
—Извините... — Тихо прошептала я, стыдливо отводя глаза.
Лаврик медленно отпустил мои плечи, давая лечь, и, небрежно потрепав по макушке, лёг к себе. Я сглотнула неприятный ком, медленно прикрывая глаза вновь, боясь снова увидеть эту избу и похоронки.
—Я подумала, щто подыхаешь, не пугай так больше...
***
Лагерь. Тренировка. Авторская речь.
Лебедь с Котом и Зайцем были на канатах, стирали ладони, двигаясь вверх-вниз по жёсткому переплёту. Рамза с Белоснежкой отжимались, а Лаврик был на мешках с другими. Тренировка длилась час, а то и добрых полтора, все успели хорошо пропотеть и устать. Другая часть отряда бегала вокруг спортгородка, нарезали уже который круг, пацаны едва держались на ногах, кто-то вовсе падал и просто полз, едва волоча ноги и туловище по земле.
Саша забралась на самый верх, перекладина была уж очень холодной и долго прогревалась, сидеть на ней не шибко хотелось, так что она лениво раскачивалась на льняном сплетении, всхлипывая от холода. Всё-таки усталость брала над ней верх, поэтому глаза переодически прикрывались. Не выспалась, да и тренировка сегодня больно потная, вся спина мокрая.
Гоняют всех не по-детски. Последние дни сравнимы только с адом. Время тренировок увеличили, перерывы сократили. Как спортсменов перед Олимпиадой. Тут тоже готовят к чему-то. А к чему?
Кот переодически поглядывал на Сашку, улыбался игриво, переполняемый каким-то невозможным трепетом к этой девчонке. Не знал, как это чувство можно назвать или обозвать. Может, не подвластно оно словам? Будет безымянным. Главное, пусть просто будет.
—Чё, Лебедь, устала? — Смеялся он, оглядывая качающееся туда-сюда тельце.
—Устала! — Отвечала ему Лебедева, смеясь в ответ невесть чему. А что интересно — что смех искренний. —А ты?
—И я!
—Ни чё, скоро в курилку! — Поддержал Заяц. —Может, Маэстро новых мелодий насочинял! — Мальчуган кивнул в сторону бревна, где был гитарист, и глянул на него со своим фирменным прищуром.
—Не! — Отозвался Принц снизу. —Его муза не навещает! Потерялась! — Ребята рассмеялись все вместе, звонкий смех эхом пронёсся по склону.
В такие моменты было хорошо. Очень-очень. Усталость забывалась, и проблемы как-то уходили назад, расплываясь. Становилось спокойнее, и чувство пустоты изнутри вдруг уходило, словно что-то появлялось. Но если у сироты что-то появляется — то также быстро исчезает. Святой закон.
—Маэстро-о! — Позвала Саша громко. Тот, на удивление, расслышал в шуме тренировки и обернулся. —Где твоя муза?! — А вот вопрос растёкся в чужой ругани.
—А?! — Крикнул тот, глядя в их сторону.
—Муза твоя где, говорю?!
—Не слышу я!
Тренировка продолжалась дальше, шумная, тяжкая. Где-то доносилась родная речь, привычная, крикливая, по-казански наполненная преувеличениями, матами, и «щ» — распространённая особенность говора татар, но та, что навечно будет ассоциироваться только с Айше. И смех Любы — редкий, но тот, что можно было узнать из тысяч, из миллионов...
Лагерь. После полдника. У Лаврика и Рамзы. Авторская речь.
Рамазанова редко когда могла перемешаться с толпой в школе. В казанских переулках — за всегда, но тут — слишком узнаваемы эти чёрные, жестоко остриженные ножом пряди, собранные в тугую косу, да запачканая с недавних пор спина. Походка её тоже... Вальяжная, медленная, даже когда торопят. Айше всегда говорит, когда подталкивают в спину:
«—Я вам щё, молоко на огне, щтобы бегать?! Не торопи! Когда коню надо — вдарит по скоростям, а сейщас — тихонещка».
Она любила вспоминать историю: хотелось когда-то каши сделать. И что же?
«—Хер там плавал и привет передавал! У меня всё молоко убежало, потом еле-еле отмыла! Ещё пенка эта, чертяга, налипла везде!..».
С тех пор и ассоциирует любую спешку с тем молоком, что хлынуло за край горшочка вместе с комками крупы, ведь "убегал" плод неопытной поварихи уж очень стремительно...
За спиной вдруг послышалось:
—Айше!
Улыбка невольно зародилась на лице, расплываясь, и она обернулась. Звал знакомый, любимый голос, от которого всё нутро непривычно трепетало: Лёшка. Они отклонились от толпы, бредущей в курилку, и теперь уже татарка первая взяла его руку в свою.
—Ни чё себе! — Ухмыльнулся Лебедев, опустив довольный взгляд вниз, на их сплетённые руки. —Ну, радуешь.
—Ладно тебе! — Рассмеялась та. —И вообще, у меня после встрещ с тобой скулы болят от улыбки! Не стыдно, м? Между прощим, вся жизнь валится, а я тут с тобой хи-хи, ха-ха!
Лаврик вдруг резко завернул за угол обшарпанной стенки одного из складов, и потрепал её по голове.
—Жизнь у неё валится... И пусть. Я своей поделюсь.
Вдруг: поцелуй от него. Прямо в губы...
Тем временем у Лебедя. От её лица.
Я сидела на обрыве, спустив ноги в пропасть, и смотрела в небо, на котором уже проступали краски крови подступающего заката. Солнце загоралось огнём, выжимая свои последние, ласково-тёплые лучи будто из последних сил, готовясь уйти восвояси, передав эстафету сестрице Луне.
Теперь тьма подо мной не казалась такой злобной, уже не клокотала. Это было чем-то обыденным, просто частью жизни, привычной действительностью. Это уже не являлось таким ужасом и не могло слишком испугать, больше как факт: «Вот, это я, пропасть».
Сзади застучали шаги. Металлические пластинки на подошве ботинок всегда выдавали того, кто желал подкрасться потише, если тот шёл по камню.
—Не получилось. — Улыбнулась я, даже не глядя вправо, где рядом со мной усаживался Кот.
—А жаль. Хотелось появиться неожиданно. — Грустно улыбнулся Чернов.
—В другой раз. — Я вздохнула устало, и медленно, неуверенно положила голову на его плечо, прикрывая на нём глаза. —Так хочу спать...
Тот не оттолкнул и не двинулся: словно это простое, привычное действие от меня. Я только лишь хмыкнула, весьма удивлённая.
—Саш, я тебе сказать хотел... — Начал он, вдруг осёкся. Его голос звучал сверху глухо, но слышно.
Рука вдруг осторожно обвила талию, мои щёки зажёг румянец, горячая кровь мигом прилила к лицу. А Костя вдруг выпалил, будто случайно начал:
—Красивая ты. Всё.
Я просто улыбнулась, тихо посмеиваясь. Не знаю, что именно я чувствовала, когда слышала эти слова от него, не знаю, как это назвать. Но главное, чтобы чувствовала.
—Странный ты какой-то, Кот. То в щёку целуешь, то красивой называешь. — Я посмотрела вниз, где во тьме клубился туман.
—Просто... Люблю.