Часть двенадцатая.
Утро следующего дня встречало недостатком в количестве людей. Взгляд, замыленный пеленой сна, устало прошёлся по всем присутствующим, и не нашёл Черепа.
—Слышьте, а Череп где? — Спросила я у всех своих сразу.
—Подорвал. — Равнодушно пожал плечами Лаврик.
—Когда? — Удивлённая ухмылка украсила бледное со сна лицо.
—Этой ночью. — Отозвалась гулко Белоснежка, завязывающая шнурки.
—Ещё и нас с собой звал... — Пробормотала Рамза, и поплелась на выход.
—А предчувствие меня всё не отпускает. Знаю, будет что-то... — Люба покачала головой, тоже ушла.
—Ты, это, — Лёша подошёл ко мне, положил руку на плечо. —осторожней будь. — Также ушёл.
Тяпкин кивнул, вздохнув.
—Я, вообще, удивился, что ты не проснулась. — Ухмыльнулся Кот.
Нужно было идти за ними, поэтому я, подхватив необходимые банные пренадлежности, отправилась в душ. Слишком странное начало дня.
***
Ледяные струи скользили по телу вместе с бруском мыла. Запутанные волосы прилипали к спине, давая ещё больше холода собой.
—Слышь. — Позвала Рамза из-за ширмы.
—М? — Тихо спросила я.
—А щё Студеру от тебя надо? Рассказать всё обещала, обещала... Да не рассказала. Щё он зеньки на тебя таращит?
—Таращит-то ладно, так он ещё и кумекает. — Пробормотала я грустно.
—Чё кумекает? — Подключилась Белоснежка, напрягаясь.
—Мутки хочет со мной. Гной. — Я выключила воду, отжала волосы, стала потихоньку одеваться.
—Ни щё, хер ему на палке. Хоть шаг к тебе сделает — зубы свои в Ленинграде искать будет. Скажешь если щё.
Рамза также стала одеваться, потом и Люба.
—Посмотрим. — Вздохнула я тихо.
***
Под дверьми душевых, когда зашли пацаны, я стала ждать Кота. Хотелось обсудить с ним его стих, сердце билось быстрее, когда я вспоминала эти строки, сложно было представить и подумать о том, что они действительно написаны для меня! Счастье переполняло меня всю. Чистое, непривычное, настоящее...
Сама я никому и никогда не посвящала стихи. Я не знаю, каково это, когда ты пишешь и посвящаешь кому-то свои строчки, для меня это чуждо.
—О! — Раздался рядом голос Кости. Я вздрогнула, повернулась на звук.
Передо мной стоял он, улыбнулся.
—А как ты это сочинил? — Спросила я, улыбаясь в ответ.
Чернов вдруг приподнял бровь.
—Что именно?
—Ну... Стих.
—Какой стих?
—Про любовь...
—Про любовь?
—Да! Костя, что за шутки?
—Я ничего не сочинял! — Кот нервно ухмыльнулся.
—Да как же? — Я удивленно таращилась на него.
—Ты меня, наверное, путаешь с кем-то. — Я заметила, как обида промелькнула в этих глазах, прежде чем он двинулся к ребятам.
Путаю с кем?..
***
—Рука по завершению фазы броска направлена в центр мишени, в центр! — Объяснял нам инструктор.
Тренировка. Бросаем ножички. Занятие нехитрое, даже скучное. Каждый это уже умел виртуозно, в этих подробных разъяснениях смысла никакого нет. Всё годы назад разъяснила улица. Нудный гундёж инструктора разбавляла рассказом Рамза.
—Ну, опять у нас потасовка была, стенка на стенку стояли. У нас в Казани же озеро Кабан есть, во. Есть Кабан Верхний, есть Кабан Нижний. Так вот у нас нижние и верхние схлестнулись. Я среди них оказалась. Сто с лишним легло тогда, легавые, как обычно, тут как тут, только с опозданием. Кто жив остался бежали...
—Не размахивайтесь сбоку, промажете!
—Да-да-да... Ну и...
—Тя-па!
—Потом расскажу.
Нож рассёк воздух и с глухим ударом врезался в мишень, в самый-самый центр. Мы довольно рассмеялись, подбрасывая ножички в руках, и выстроились треугольником, чтобы каждый мог узреть удивленную рожу инструктора.
***
Лагерь. В перерыве. От лица Рамзы.
Я спокойно шла по лагерю, отсчитывая шаги, вечно сбиваясь и вновь считая. Вкус папиросы нещадно терзал горло с каждой затяжкой, одна глубже другой. Курение не было чем-то приятным, не было особого желания курить. Это просто привычно. Привычно когда между обветренных губ ощущаешь жёсткую бумажку. Отходят проблемы, мысли, беды.
Бывало, в Казани анаши пацаны предложат. Всё отказывалась, отказывалась. А может и стоило вдохнуть. Надышалась бы травки, ничего бы не было...
—Айше! — Позвал голос Лаврика, непривычно мягкий.
Я обернулась. Лебедев был выше меня на сантиметров двадцать, пришлось приподнять голову, чтобы заглянуть в эти чёрные глаза.
—Ну?
—Давай вместе гулять? А то, гляжу, ты одна, и я один. — Он неловко ухмыльнулся.
Волнуется? Да. Руки подрагивают, да и глаза бегают.
—Пошли. — Я неопределённо пожала плечами.
И мы потихоньку зашагали. Последняя затяжка. Папироса на земле. Разговор почему-то не шёл.
Интересно, чего это вдруг непоколебимый авторитет передо мной дрогнул? Он мне что-то важное сказать хочет?
—Знаешь, у тебя глаза красивые... — Вдруг произнёс Лаврик.
Сердце заполошно забилось, я удивленно поморгала. Когда мне последний раз делали комплименты? Не помню. Я не знаю, что это такое. Что-то внутри словно стянуло узлом.
—Спасибо... — Выдавила я, не услышав саму себя. И тут заволновались мы оба. Насколько давно я не произносила это слово?
Он неловко кашлянул.
—Это... А чего одна? — Лёша попытался съехать с темы.
—Да... Девощки просто в курилке сидят... — Глупая усмешка озарила лицо.
—М. — Гулко отозвался пацан.
—Я к ним, наверное... — Я больше не могла выносить этой пытки смущения, не хотелось бы стоять перед ним багровой от одного комплимента.
Не дав Лаврику и слова пикнуть, я в темпе исчезла, но двинулась вообще не в сторону курилки, запутавшись от волнения. И что это было вообще? Что это всё значит? Обратно разворачиваться не хотелось, поэтому, если уж плутать, то плутать.
С чего бы вдруг ему, ледяному авторитету, обращать на меня внимание и уж тем более делать комплименты? Просто чушь. Может быть, мне всё это снится? Да, рассказала бы я девочкам, если б он не был братом Лебедя! Опозорю ещё не дай Бог пацана... И как советоваться? Неужели мне одной оставаться с этой непривычной ванилью? Да я ж сдохну!
Раздумья были настолько глубоки, что я мало осознавала где вообще нахожусь, и понимание пришло только после того, как меня со всей силы толкнули к стене, заставляя удариться затылком. Я взвизгнула от резкой боли. Нахожусь за санчастью.
Сквозь звёздочки в глазах показался образ Студера.
—Час ночи. Здесь. Перетрём.
Вова покинул меня также призрачно, как и появился, оставляя в одиночестве сползать по стенке, держась за голову.
***
Лагерь. Тренировка. От лица Лебедя.
Мы с девочками стояли на мешках, пока пацаны возились на канатах. Где-то сзади инструкторы гудели по поводу Черепа вместе с Антоном, рассуждали, куда он мог пойти.
—Слышьте, девки. — Позвала Рамза между ударами.
—А? — Люба коротко глянула на неё.
—Мне Студер стрелку забил. Перетереть хочет. — Пробормотала она негромко.
—Вот сучара, никак не отцепится! — От накипевшей злости я ударила по мешку сильнее, чем в предыдущие разы.
—Тихо ты... Вы со мной не идите только. — Говорила Айше тихо, но, удивительно, каждое её слово в шуме тренировки было слышно.
—Рамза, я тебя прошу, осторожней будь. — Березина посмотрела в её глаза с надеждой, прекращая удары, но обожжённая взглядом инструктора продолжила. Рамазанова ответила кивком.
Тем временем парни работали неустанно. Тяпкин, как обычно, отличился. Залез на перекладину, и сидит, в ус не дует, то ложится, то качается.
—Соловей, Соловей! — Кричал тот. —Алексаныч! Бляха муха, Саныч!
—Чё ты орёшь-то?
—Смотри, где я!
—Молоток, Тяпа!
—И тогда с потухшей ёлки... — Запел он.
А снизу подошёл Антон, смотрел на его наглую физиономию, что без всякого стыда продолжала петь, и устало выдохнул.
—И сказал: «Маэстро, бедный, Вы устали, Вы больны!». — Потом неугомонный пацан повернулся к Коту, что лез на соседний канат. —Кот, Кот! Смари где я! Я и без рук могу!
—Да не выёживайся!
—Всё, я сказал, слезай! — Требовал в который раз инструктор снизу.
—Не-а!
***
Ночь. Лагерь. От лица Айше.
Я шла к назначенному времени и месту, нервно глядя на часы Кота, что сунула в карман, каждую секунду. Хорошо, что он согласился их дать... Ночь была звёздной, гул ветра в проводах, и дикое биение моего сердца в висках. «Бам. Бам. Бам» — долбило без ритма, громко, хаотично, будто крик. Звери выли, плакали, ныли, словно звали назад, к палатке, к ребятам, где безопасно и хорошо, просили не идти туда, к этим мразям. Подходя, я заранее знала, что это не закончится разговором.
Вова вышел один, сверил презрительным взглядом, даже с каким-то укором осмотрел меня с ног до головы.
—Одна?
—Проверь. — Фыркнула я.
—Я по поводу Лебедя. — Перепрыгнул через тему он. —Глаз я на неё положил.
—И?
—Расскажи мне о ней всё.
—Нет. — Смех вырвался из моей груди, не искренний, нервный. —С щего бы?
—Ну, Рамза, тебе несложно, мне — приятно. — Он вдруг стал говорить мягко, натягивая улыбку. К горлу подступила тошнота от такого тона.
—Нет. — Повторила я, не сдвинувшись.
—Я могу заплатить. Три пачки папирос. Пять. Больше. — Лицо Вовы вновь стало жёстким.
—Нет.
—Сука!
Резкий удар в живот заставил упасть на колени, издав хрип. Я положила руку на больное место, как вдруг и её отняли. Сзади появились его шестёрки, вышедшие из ниоткуда. Они подхватили под руку, а один приставил к шее бритвенный станок.
Я гулко засмеялась, сквозь боль. Лезвие впивалось в шевеляшиеся связки.
—Сука... — Выдохнула теперь уже я. —Күсе! (Крыса!) — Вырвался из горла отчаянный вопль. Станок заставил тёплые струи вырваться наружу.
—Ты мне скажешь, я заставлю. Я её добьюсь.
Сейчас я осознала, что он просто сходит с ума. Но я не могу предать Сашу. Никогда.
—Нет. — Вырвалось хриплое.
Удар костяшек пришёлся на скулу. В глазах заиграли белые звёзды.
—Заставлю.
—Нет.
Теперь два удара по вискам. Звон в ушах затмил слова, голова опустилась. Донеслась какая-то вибрация, похожая на его голос.
—Нет...
Поднял мою голову под подбородок, не дал заглянуть в глаза. Пнул под нос. Станок впился глубже, кровь струями полилась отовсюду, я начала теряться.
—Да!
—Нет... — Пробормотала я, едва способная говорить. Он пнул ещё. Ещё. Ещё.
Бритва глубже. Сильнее. Глубже. Сильнее.
Я не почувствовала, как мои руки отпустили, давая свободно упасть, но очень хорошо почувствовала, как на меня сели и стали наотмашь бить кулаками по лицу. И то недолго. Уже совсем скоро последним, что ощущалось, стал яркий вкус крови во рту...