Часть восьмая.
Прошло минут тридцать с того момента, а строки, написанные рукой Рамазановой, до сих пор проплывали перед глазами. Неприятный осадок остался на душе. Пропитанные болью, пропитанные страхом и кровью... Это контрастировало с её веселой личностью, она казалась оптимисткой, живой, смелой, но что же у неё внутри? Кто же эта Рамза на самом деле?..
Сейчас тренировка. Мышцы болят, ноги отваливаются, сердце колотится ненормально быстро. То мешки, то канаты, то бревно. Голова начинала кружиться от нагрузок. Гоняли страшно. Сейчас я была на канатах с Тяпой и Котом. Повисла сверху, под перекладиной, наблюдая свысока за суетой снизу и переводя дух. Там Валя никак не мог запрыгнуть на этот несчастный канат, нервно теребя его в руках. Злился на себя самого. С ним назойливо возился Жора, пытаясь как-то помочь.
—Ну давай, давай, Тяпа! Почему все могут, один ты не можешь?! — Инструктор приподнимал его, но отчаявшийся Тяпкин уже даже не пытался, просто обмякал на его руках.
—Да потому, Жора! — Закатив глаза ответил раздражённый пацан, когда его снова поставили на землю.
—Я тебе не Жора, сопляк, а Георгий Николаевич, ёбть! — Возмутился мужик.
—Сравнил жопу с пальцем, ты посмотри на них, они привыкшие, по стенам и окнам лазать! — Тяпа кивал на медленно собирающуюся вокруг толпу. —А у меня специальность другая! Щипач я! — Я ухмыльнулась, раскачиваясь сверху.
—Специальность... Ты мне мозги не пудри, ты по убойной статье шёл! — Жора уже устал от этих бесполезных переговоров и пацана в общем, мечтал только о том, чтобы у него поскорее получилось и это закончилось.
—Это с Котом за компанию... — Пробормотал Тяпа в ответ, когда инструктор подошёл сзади и приподнял снова. На секунду он даже схватился за канат, но потом, вдруг, снова обмяк.
—Ну, давай-давай!
—Постой-ка... — Валя освободился из его рук, и, встав на землю, развернулся лицом к Николаичу, опустил руки, что-то ища.
—Ну что опять-то?! — Инструктор разозлился окончательно.
—Не твоё? — Тяпкин смеялся, шлёпая кожаным чехлом с документами по ладони.
Толпа засмеялась удивленно, я улыбнулась, переглянувшись с подошедшими на шум девочками и Лавриком, которые прежде занимались на мешках.
—Это чё? — Удивленно воскликнул Жора, выхватывая свою вещь из его рук.
—Ксивота твоя, Георгий Николаевич. Варежку не раззевай! Теперь досямкал, что такое щипач? — Валя приблизился к нему чуть, заглядывая в ошеломлённые глаза.
Инструктор растерянно смотрел на смеющихся нас, понял, что опозорился, и стал разгонять.
—А ну разошлись! Вы к мешку!..
***
Ночь. Лагерь. После отбоя. От лица Лебедя.
Не спалось. Причем всей шестёрке. Поэтому я, Рамза, Белоснежка, Тяпа, Кот и Лаврик всем составом вышли на улицу, расположились за стогами сена. Брат сел крайним, привычно закурил, к нему приземлилась Рамза, рядом с ней я, со мной Костя, к Чернову Валя, и к Тяпкину Белоснежка.
Ветер дул со всех сторон, словно не имея какого-то определенного направления. От холода казалось, будто мелкими иголочками покалывало щеки, мы тихо шмыгали от холода. Вообще, стоило надеть шапки, которые нам выдавались вместе с формой, но никто из нас их не любил, ибо выглядели уродски.
Я вздохнула, кладя уставшую голову на плечо Рамазановой. Тёмные волосы татарки пощекотали щёку. День выдался сложный. На тренировке я выложились полностью, лишая себя последних сил, глаза медленно закрылись.
—Лебедь. — Позвала Рамза негромко.
—М? — Гулко откликнулась я на её приглушённый голос сверху.
—Вот щто ты здесь делаешь? — Её вопрос сверху был тихим, резанул по сердцу неприятно.
Я вздохнула.
—Когда война началась родители были в другом городе у родственников. Мы с Лавриком остались одни в те первые дни, когда наша Алма-Ата начинала пустеть, уезжали всё новые партии мужиков. А потом похоронки пришли. Две. Одним пакетом. А ты?
***
В домике Антона. Авторская речь.
Вишневецкий, куря папиросу, сидел за деревянным столом, касаясь бумажных обложек личных дел кончиками пальцев. Огромная стопка биографий, историй, каждая со своим номером. Выбрал какую-то одну, не глядя, открыл. С краю страницы красовалась маленькая фотография темноволосой девчонки, сделанная в кабинете казанского участкового. Глаза смотрели томно, кожа имела землистый, серый цвет, нос был скошен в сторону после недавнего перелома.
Он, вздохнув, спустился взглядом к первым строкам биографии.
«Родилась в тысяча девятьсот...
***
—Двадцать девятом году. — Айше вытащила папиросу из кармана брюк, жестом попросила Лаврика подкурить, что он молча сделал. —Казань, Татарская АССР, неподалёку озера Кабан. Жила в коммуналке. Мать была алкашкой, анашу любила. Под травой на всякое была способна.
—Например? — Спросил Тяпа, вопросительно кивая.
—Например к батарее привязать и пинать. Наша комната в коммуналке не была для меня домом, она была комнатой пыток. — Айше глубоко затянулась.
—А отец? — Лаврик спросил тихо, вполголоса.
—Отец ей помогал. — Она выдохнула густое облако дыма, посылая его небесам. —В какой-то момент я решилась. Собрала шмотьё, которое осталось. Написала лист с прощаньем, оставила на столе. Ушла. Поселилась в каком-то подвале, затощку соорудила от греха подальше, таскала её с собой. В подвале крысы были, насекомых всяких дохера. Когда спала — ползали на мне, кусали. Потом зима настала, надо было тёплую обувь взять, подумала, щто осталась в коммуналке. Вернулась, но как только зашла, мать налетела с кулаками. Я не выдержала. Затощка в её селезёнке, предсмертная гримаса. А там, за спиной, батя, вернулся с новыми бутылками. Я и его.
Она затушила папиросу.
—А потом? — Тихо спросил Кот.
—Потом жила с мыслью, что родителей своих укакошила. Поклялась, что никому об этом не расскажу. — Последнее Айше произнесла почти шёпотом.
И я наконец осознала, почему Рамза отмалчивалась о своем прошлом.
***
В домике Антона. Авторская речь.
Он дочитал первую папку, закурил вторую папиросу и взял следующую биографию в руки. С фотографии мертвыми глазами смотрела шатенка с двумя растрёпанными косами, рассечённой губой и опухшей бровью после очередной потасовки. Вишневецкий нервно потёр подбородок, у него самого заболела бровь. Он не помнил себя в таком виде, даже когда был трудным подростком в их возрасте. Что же делают эти девочки?
Вместо грязной рубашки он представлял чистую, беленькую, сверху пионерский галстук, и могла ведь, могла! И все могли, было бы будущее, была бы страна. Но что творится? Что творит эта война?..