Часть седьмая.
Утро прошло почти как предписывало расписание: душ, столовая, но вместо зарядки нас в две шеренги построили на холме. Неподалёку проглядывались маховки спортгородка, в который мы скоро должны были отправиться. Канаты, брёвна, мешки: всё будет в нашем распоряжении. Но пока шёл осмотр рук. Проверяли на наличие всяких заболеваний, или, может, пальцы переломанные выискивали.
—Руки.
Перед нашей первой шеренгой ходил местный доктор, монотонно, как заевшая пластинка, повторял одно и то же:
—Руки.
Иногда к этому добавлялись замечания:
—Руки. Поверни. Ногти постричь. — Это было адресовано Маэстро.
Очередь дошла до меня, я показала. Дальше Айше, потом Белоснежка, Лаврик, Кот, которому обязательно нужно было выделиться, Тяпа, не понимающий что происходит, а дальше конченный Студер, который "случайно" ударил мужчину в живот, после чего, естественно, получил ответку от рядом стоящего инструктора.
—Осмотр окончен, больных, раненых нет. Трое отсутствуют. — Отчитался медик, подойдя к Антону, что стоял рядом со строем.
Вишневецкий выдохнул, начал медленно идти вперед.
—Где остальные? — Задал вопрос, который адресован нам, он.
Сзади стал подходить Паша, встал рядом с подполковником, и кивнул в сторону ближайшего пригорка.
—Склад ограбили.
Мы посмотрели в ту же сторону, действительно: там белели три мальчишеские задницы. Поднялся такой хохот, что они услышали и гуськом стали отползать.
***
Обед. Самая любимая часть дня Рамзы, которая за обе щёки ела блеклую субстанцию, лишь отдалённо напоминающую кашу. Слипшаяся, пересолёная, с огромными резиновыми комками недоваренной крупы...
—Рамза, тебе вообще похрену чё жрать? — Спросила Белоснежка, глядя на неё с ухмылкой.
—Я любую жратву люблю и ценю. — Жуя, отвечала татарка. —На воле... — Она всунула в рот новую ложку еды. Прожевала чуть. —По десять дней не жрала.
—А на склад пойти? — Спросила я.
—Когда же ты наконец поймешь! В Казани другие порядки... — Опять ложка. —Там если на склад сунешься — хер вылезешь.
Я лишь вздохнула. Да уж, её уставов мне точно не понять. Объясняла бы она ещё! И только сейчас я поняла, что о прошлом Рамзы я ничего не знаю. Нужно будет как-нибудь расспросить её.
Сидящий рядом со мной Лаврик посмотрел по сторонам и тихо произнёс:
—Надо придумать как свалить отсюда, слышьте.
—Охрана вроде не очень. — Пожал плечами Тяпкин.
—Я подслушал, их там целый батальон. — Удивленно пробормотал Кот.
—Надо научиться как эти, альпинисты лазать! — Произнесла я.
—Э, пацаны, а вы о чем толкуете-то? — К нам обернулся Окунь.
—Не о тебе и ладно! Уткнись носом в пайку и жри тихонько! — Гаркнула Айше.
Он мгновенно развернулся обратно.
—А хавка-то знатная! — С улыбкой повернулся Бабай. Я закатила глаза.
—Отвали, Бабай! — Раздраженно прикрикнул Кот.
—Ла-адно.
***
После обеда дали свободного времени, поэтому мы все дружно отправились в курилку. Рядом со мной сел Кот, что было крайне непривычно. Обычно он предпочитал сесть с Тяпой, а со мной был брат. Но теперь и Лёша сидел с Айше, а Тяпкин болтал с Белоснежкой. Маэстро взял в руки гитару, пробежался пальцами по струнам, ища нужный звук...
—А ты чего со мной сел? — Спросила я тихо, глядя на Костю, который доставал папиросу из пачки.
Он лишь пожал плечами.
—Захотел. Подкуришь?
Я сунула руку в карман, ища там коробок спичек. Взяла, зажгла одну и подкурила ему.
—Благодарю.
Ответила я лишь коротким кивком. Маэстро заиграл «Жёлтый ангел», и отряд подхватил голосом. Он умел играть душевно, тепло. Умел заразить песней. Каждый раз невольно вспоминался дом, наша с Лавриком последняя рыбалка, да те две похоронки. В голове появилась картинка того мёртвого лебедя, и к горлу подступила тошнота, желудок свело спазмом.
Я решила отвлечься и подышать свежим воздухом, здесь слишком накуренно. Когда я стала медленно вставать, небольшая компания моих подруг и друзей глянули на меня, но я лишь махнула рукой, мол, всё хорошо.
Ноги шли сами. А в голове вдруг закружился стишок, видимо, меня решила навестить муза. Стоило начать записывать рождающиеся строчки, поэтому я поспешила в палатку, где под мешком покоился химический карандаш и тетрадка.
По дороге мне никто из инструкторов не повстречался, из ребят, очевидно, тоже нет. В палатке царила тишина и пустота, даже непривычно. Спальники лежали заправленные, в тумбочках идеальный порядок. Как-будто бы никто тут никогда и не спал.
Я приподняла свой мешок, вытянула оттуда набор. На первых страницах тетради значилось:
«ЯИЧНЫЙ ПОРОШОК -
ПОНЕДЕЛЬНИК - 60 КГ.
ВТОРНИК - 56 КГ
СРЕДА - 55 КГ
ЧЕТВЕРГ - 53 КГ
ПЯТНИЦА - 50 КГ
СУББОТА - 45 КГ
ВОСКРЕСЕНЬЕ - ПОСТАВКА 60 КГ.
СГУЩЁННОЕ МОЛОКО -
30 МЕШКОВ ПО 20 БАНОК.
ПОНЕДЕЛЬНИК - 500 Б
ВТОРНИК - 489 Б
СРЕДА - 189 Б (ОБОКРАЛИ!)
ЧЕТВЕРГ - 0 Б (ОБОКРАЛИ!)
ПЯТНИЦА - -
СУББОТА - -
ВОСКРЕСЕНЬЕ - -»
Я с некоторым любопытством пробежала по строкам глазами, затем перелистнула, облизнула карандаш, присела на мешок и начала:
«Где умирают лебеди.»
Где умирают лебеди?
Там, где утерян покой.
Где умирают лебеди?
Там, где им предписано жестокой, жестокой судьбой.
Где умирают лебеди?
Там, где затихнет молва.
Где умирают лебеди?
Там, где горька и халва.
Где умирают лебеди?
Там, где молчит похвала.
Где умирают лебеди?
Там, где молкнут слова...
Лебедь.
Я долго смотрела на написанные мною строки стиха и то, как я себя подписала. Это выглядело и звучало как минимум странно. Что же я, писала про саму себя? Раздумия мои нарушил звонкий голос, который узнаю из тысяч и из миллионов. Татарка.
—О! — Воскликнула она громко. —Щё ты тут?
Сзади неё в скором времени появился силуэт Белоснежки, и они опустились рядом со мной, по обе стороны от меня.
—Стишками балуюсь. — Ответила я спокойно.
—Дашь посмотреть? — С любопытством спросила Люба.
Я отдала ей тетрадь, она прочитала и улыбнулась.
—Мне нравится. Молодец! — Тетрадь снова оказалась в моих руках. —Бабка моя тоже когда-то стишки писала, тоже хорошие были. Только умерла рано, я её и не застала, только сборник её старый... Может, была бы она, была бы и защита какая. — И Березина вдруг начала рассказ. —Родилась я 13 августа, в 29-ом году в Твери. Жили в коммуналке. Потом выселили. Отец — казах, вот и поехали в Алма-Ату проклятую, на родину к нему. Мамка моя бухала как мразь последняя, горевала по хате, отец... Отец тоже. А когда мамаша засыпала, ко мне заходил. Понеслась. «Всё при себе, всё уже есть», сучара паршивая...
—А потом? — Сглотнув вязкую слюну спросила я.
—А потом я его зарезала. Тридцать три ножевых. Мамаша на меня заявление легавым написала, я сбежала, сначала бегала чтобы не нашли, а потом просто образом жизни стало. Домой возвращаться ни желания, ни смысла не было. На улице с шайкой какой-то сплелась, форточницей окрестили. Потом поймали, так и оказалась я в том обезьяннике, только на три дня раньше чем ты с пацанами.
—Как же вы тогда с Айше подружились?
—Так там и подружились. — Ухмыльнулась она. Потом встала, со вздохом. —Пойду я, на душе херово.
—Давай... — Вздохнула я.
Айше молча, медленно взяла из моих рук тетрадку, пробежалась по строкам карими глазками. Долго молчала, долго о чем-то думала.
—Ну-ка... — Она взяла и карандаш, облизнула, и вдруг стала писать.
Я негромко её позвала.
—Айше?
—М?
—Стих пишешь, что-ли?
—Исповедь. — Ухмыльнулась она.
—А это... Что у тебя там... В прошлом? — Спросила я неуверенно. —Ты у нас такая весёлая, прям душа ком...
Она не дала мне договорить, со шлепком закрыла тетрадь и положила её вместе с карандашом ко мне на колени.
—Тебе пока этого хватит. — Произнесла вдруг помрачневшая Айше и ушла. Я быстро открыла тетрадку.
«Клянусь.»
Дождь стучится в окно,
Обещает прислать мокрый снег
Но и он мои планы не спутает — нет.
Вещи собраны, и даже
На столе прощальный лист.
Всё, пока, и чтоб вы все здесь запились!
Клянусь, забуду и не буду вспоминать
Я эту вашу вечно сраную квартиру
Запомни — ты мне не отец, а ты не мать
Меня подъезды и кормили, и растили.
Я оставляю вам ваш ёбаный бардак
Живите как все годы, пейте ваше зелье,
А у меня сегодня в ночь и навсегда
В каком-нибудь подвале будет новоселье.
Рамза.
«Исповедь...» — пронеслось в голове, когда я задумчиво провела пальцами по строкам...