57.
Ты медленно, превозмогая слабость в ватных ногах, поднялась с пола. В кабинете пахло разлитым алкоголем и выжженной болью. Николас сидел неподвижно, его голова была опущена, а пальцы всё еще судорожно сжимали пустую бутылку.
Ты сделала шаг, другой, и, не встретив сопротивления, села к нему на колени, как делала это на яхте всего месяц назад. Но сейчас всё было иначе. Ты прижалась всем телом к его широкой груди, пряча лицо в изгибе его шеи, чувствуя кожей жар его тела и резкий, дурманящий запах виски. Николас вздрогнул, когда твои руки сомкнулись у него за спиной.
Его тело было напряжено, как натянутый трос, и на мгновение тебе показалось, что он сейчас же сбросит тебя. Однако он остался сидеть. Ты слышала, как бешено и неровно колотится его сердце под тонкой тканью рубашки — так же сильно, как и твоё.
— Николас... — прошептала ты в его кожу, и твои новые слезы мгновенно намочили его воротник.
Он не обнял тебя в ответ. Его руки безвольно лежали на подлокотниках, но он и не оттолкнул тебя. Это молчаливое позволение быть рядом было его единственным способом показать, что, несмотря на всё разрушенное, он не может тебя отпустить.
Ты чувствовала его тяжелое, рваное дыхание и то, как его плечи под твоими ладонями начали медленно, едва заметно опускаться, когда ярость начала сменяться мертвенной тишиной.
Твои слова, пропитанные солью и отчаянием, сорвались с губ едва слышным, надломленным шепотом. Ты сильнее вжалась в него, чувствуя, как его сердце под твоим ухом совершает тяжелые, болезненные удары.
— Пожалуйста, Николас... прости меня, — выдохнула ты, зажмурившись до боли. — Я тебя люблю. Я так сильно тебя люблю...
Николас замер. Казалось, само время в кабинете остановилось. Запах виски, твоих слез и его парфюма смешались в душный коктейль. Твое признание, сказанное в момент полнейшего краха, прозвучало как последняя мольба о спасении.
После долгой, мучительной паузы ты почувствовала, как его рука — тяжелая, все еще дрожащая от пережитого гнева — медленно поднялась и легла тебе на затылок. Его пальцы грубо, почти болезненно впились в твои волосы, заставляя тебя чуть отстраниться и посмотреть ему в глаза.
Его взгляд был затуманен алкоголем и невыносимым горем. В нем не было прощения, но была та самая разрушительная одержимость, которая связывала вас сильнее любого контракта.
— Любишь? — его голос прозвучал как хриплый рокот. — Ты уничтожила часть меня, Габриэлла. Ты лишила меня того, чего я ждал всю жизнь, даже не осознавая этого. И ты говоришь, что любишь?
Он притянул твое лицо к своему так близко, что ты почувствовала жар его кожи. Его лоб уперся в твой.
— Я ненавижу тебя за то, что ты сделала, — прошептал он прямо тебе в губы, и его дыхание обжигало. — Но я ненавижу себя еще больше за то, что даже сейчас... я не могу заставить тебя уйти.
Он резко, почти яростно впился в твои губы поцелуем, в котором не было нежности — только горечь, виски и отчаянное желание заглушить ту дыру, что осталась у вас обоих внутри.
Николас грубо перехватил твой затылок, заставляя смотреть прямо в его покрасневшие, полные боли и алкогольного тумана глаза. Его пальцы впились в твои волосы, но в этом жесте было больше отчаянной привязанности, чем желания причинить боль.
— Я не позволю тебе уйти, слышишь? — прохрипел он, и его голос сорвался на тяжелый, надрывный рык. — Ты никуда не уйдешь. Я тебя чертовски люблю, Габриэлла. Люблю так, что это выжигает меня изнутри.
Он замолчал на секунду, тяжело дыша тебе в губы, и его лицо исказилось от невыносимой горечи.
— Но ты такая сука... — выдохнул он, и в этом слове было всё: его разочарование, его рухнувшие надежды и та невозможная жестокость, с которой ты поступила. — Как ты могла? Как ты могла решить всё за нас двоих, зная, что я чувствую к тебе?
Он прижался своим лбом к твоему, и ты почувствовала, как его руки, наконец, замкнулись у тебя на талии, прижимая к себе с такой силой, будто он хотел сломать тебя или, наоборот, срастись в единое целое, чтобы больше не чувствовать этой зияющей пустоты.
— Ты останешься здесь, — его голос стал тихим и пугающе твердым. — Ты будешь видеть мою боль каждый день. Мы будем гореть в этом аду вдвоем, потому что я не могу тебя отпустить. Даже после того, что ты сделала.
Он закрыл глаза, и ты почувствовала, как его горячее дыхание обжигает твои мокрые от слез щеки. Ты подняла на него глаза, в которых сквозь пелену слез затеплилась крошечная, отчаянная надежда. Твои пальцы судорожно сжали воротник его рубашки, пытаясь удержать ускользающее доверие.
— Врач сказал, что я смогу... что я смогу иметь детей, Николас, — прошептала ты, и твой голос дрогнул. — Это не конец. Организм восстановится. Если ты дашь мне шанс, если ты когда-нибудь сможешь меня простить... я подарю тебе ребенка. Настоящего, желанного. Не из-за страха, а из-за любви.
Николас замер, вслушиваясь в твои слова. Его лицо, до этого искаженное гримасой боли, на мгновение разгладилось, застыв в странном оцепенении. Информация о том, что будущее не перечеркнуто окончательно, медленно проникала сквозь пелену алкоголя и ярости.
Он глубоко вздохнул, и его грудь тяжело поднялась, толкая тебя. Он не ответил сразу, но его рука на твоем затылке чуть ослабила хватку, сменяясь почти нежной, но всё еще тяжелой лаской.
— Ты думаешь, это так просто, Габриэлла? — его голос прозвучал тише, с какой-то смертельной усталостью. — Что можно просто заменить одну жизнь другой?
Он закрыл глаза и уткнулся лбом в твое плечо, тяжело дыша. В этой позе было столько надлома, что тебе стало страшно.
— Больше никаких тайн, — наконец произнес он, не поднимая головы. — Больше ни одного решения за моей спиной. Если я узнаю, что ты снова мне лжешь... я уничтожу всё, что нас связывает, не глядя на чувства.
Он поднял голову и посмотрел на тебя — в его глазах всё еще стоял холод, но за ним уже видна была готовность попытаться собрать ваши осколки воедино. Ты преданно заглянула ему в глаза, стараясь вложить в свои слова всю искренность, на которую была способна. Твой голос больше не дрожал — он звучал как клятва.
— Я обещаю, Николас, — прошептала ты, едва касаясь его губ своим дыханием. — Клянусь, больше никогда не будет тайн. Только мы.
Ты начала покрывать его лицо нежными, испуганными поцелуями, словно пыталась залечить каждую трещину, которую нанесла его сердцу. Твои губы касались его колючей щеки, соленых от твоих слез скул, закрытых век. Ты целовала его лоб, виски, вдыхая его родной запах, смешанный с терпким ароматом виски.
Николас сидел неподвижно, позволяя тебе это делать. Он всё еще был напряжен, как натянутая струна, но ты чувствовала, как его тяжелое дыхание постепенно выравнивается. Твоя ласка была для него единственным лекарством в этот день.
Когда ты снова коснулась его губ, он резко, почти судорожно выдохнул и наконец обнял тебя в ответ, сминая ткань твоего платья. Его руки прижали тебя к себе так сильно, что стало трудно дышать, но в этой хватке ты почувствовала не ярость, а отчаянную просьбу не уходить.
— Не заставляй меня жалеть об этом, Габриэлла, — хрипло проговорил он прямо тебе в губы. — Никогда больше не заставляй меня выбирать между тобой и правдой.
Он подхватил тебя на руки, вставая из кресла, молча подхватил тебя на руки, и ты почувствовала, как сильно напряжены его мышцы — он нес тебя бережно, но в этой хватке всё еще ощущалось эхо недавней бури.
Коридоры особняка, погруженные в ночной полумрак, казались бесконечными, пока вы не оказались в спальне. Он аккуратно опустил тебя на ноги. В комнате царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь вашим тяжелым дыханием.
Николас первым начал сбрасывать одежду: он резким движением стянул рубашку и брюки, оставшись в одних боксерах. Его тело в свете ночника казалось высеченным из камня, а на плечах всё еще краснели те самые полоски — немые свидетели вашей страсти, которая теперь была отравлена болью.
Ты дрожащими руками надела свою любимую шелковую пижаму, чувствуя, как ткань холодит кожу. Вы легли в кровать, и поначалу между вами была пропасть. Но как только свет погас, Николас не выдержал. Он притянул тебя к себе со спины, властно и собственнически, вжимая твое тело в свое. Его рука тяжело легла тебе на живот — на то самое место, где теперь была пустота.
Ты почувствовала, как он прерывисто вздохнул, утыкаясь лицом в твой затылок. Это не было прощением, но это было признанием: несмотря на всё, что ты сделала, он не может спать, не чувствуя твоего тепла. Под мерный, тяжелый стук его сердца и запах виски, исходящий от его кожи, вы оба наконец забылись в тревожном сне, боясь того, что принесет грядущее утро.