56.
Ужин напоминал похоронную трапезу. Звон серебра о тарелки казался оглушительным в этой мертвой тишине. Николас сидел напротив, безупречный и пугающе отстраненный. Его взгляд — тот самый холодный, пронзительный взгляд из начала вашего знакомства — сканировал тебя, словно ты была неисправной деталью в его отлаженном механизме.
В нем не осталось ни капли тепла с Мальдив, только лед и подозрение. Ты едва заставляла себя глотать, чувствуя, как внутри всё сжимается от тянущей боли после процедуры и еще более острой боли от осознания того, что ты сделала.
— В кабинет. Живо, — бросил он, даже не дождавшись десерта.
Вы шли по коридору в полной тишине. Оказавшись в кабинете, Николас жестом указал на свое массивное хозяйское кресло.
— Сядь, — приказал он тоном, не терпящим возражений.
Ты опустилась в глубокую кожу, чувствуя себя пойманной в ловушку. Николас не сел напротив — он встал вплотную к столу, нависая над тобой своей мощной фигурой. Он уперся руками в столешницу, блокируя тебя, и в полумраке его лицо казалось высеченным из камня.
— Итак, — начал он, и его низкий голос заставил тебя вздрогнуть. — Ты весь день провела в больнице. Посмотри на меня, Габриэлла.
Ты подняла глаза, встречаясь с его тяжелым взором.
— Что сказал врач? — спросил он, чеканя каждое слово. — И почему мой начальник службы безопасности доложил мне, что ты вышла из операционного блока, а не из кабинета терапии?
В воздухе повисло такое напряжение, что казалось, одно твое слово может взорвать эту комнату. Ты долго молчала, не в силах поднять взгляд. В голове был шум, а перед глазами — стерильно-белые стены клиники.
Николас продолжал стоять над тобой, его тяжелая аура давила, требуя немедленного ответа. Ты сжала подлокотники его массивного кресла, чувствуя холод кожи, и наконец заговорила. Голос звучал слабо, почти надломленно.
— Там был врач... — начала ты, запинаясь. — Я была у него в кабинете, мы обсуждали те самые «побочные эффекты», про которые я тебе говорила.
Ты сделала паузу, пытаясь унять дрожь. Ложь давалась всё труднее, каждое слово ощущалось как острый осколок.
— Потом его срочно позвали... Его кабинет находится в том же крыле, где и операционный блок. Я просто вышла за ним следом, чтобы уточнить рецепт, когда он уходил. Видимо, твои люди увидели меня в дверях этого блока и неправильно всё поняли. Николас, это просто совпадение...
В этот момент за дверью кабинета послышались шаги. Дверь приоткрылась, и на пороге появился начальник службы безопасности. Николас даже не обернулся к нему, его взгляд был намертво прикован к твоему лицу.
— Господин Уилсон, — негромко произнес вошедший. — Мы получили данные из архива клиники. Список процедур за сегодня.
Николас протянул руку назад, не разрывая вашего зрительного контакта, и взял папку.
— Ты уверена, что хочешь продолжать эту историю про «рецепт»? — спросил он, и в его голосе прозвучало нечто среднее между глубоким разочарованием и пугающим спокойствием, пока он медленно открывал документ.
Ты резко подалась вперед, едва не соскользнув с массивного кресла, и обеими руками схватилась за его предплечье, впиваясь пальцами в дорогую ткань рубашки. Папка в его руке дрогнула, но он не успел её открыть.
— Николас, подожди! — почти выкрикнула ты, и твой голос сорвался на хриплый всхлип.
Он замер. Его мышцы под твоими ладонями были твердыми, как сталь, а всё тело напряглось в ожидании удара. Николас медленно опустил взгляд сначала на твои дрожащие пальцы, судорожно сжимающие его руку, а затем — на твоё лицо. В его глазах отразилась такая холодная, уничтожающая мощь, что у тебя перехватило дыхание.
— Подождать? — переспросил он, и этот шепот был страшнее крика. — Дать тебе еще пару минут, чтобы ты придумала новую сказку? Чтобы ты еще раз попыталась выставить меня дураком?
Он не отстранился, но и не обнял тебя. Он стоял неподвижно, позволяя тебе держать его, пока папка с правдой оставалась в сантиметре от его раскрытых ладоней.
— Если ты сейчас не начнешь говорить правду, Габриэлла, я просто открою этот лист. И тогда наше «завтра» сгорит прямо в этом кабинете.
Твои слезы, которые ты так долго сдерживала, всё же сорвались и потекли по щекам, капая на его руку. Ты понимала: это твой последний шанс сказать всё самой, прежде чем холодные буквы на бумаге сделают это за тебя. Ты резко вытерла слезы тыльной стороной ладони, размазывая тушь по бледным щекам, и, собрав остатки мужества, выдохнула прямо в повисшую тишину:
— Я сделала аборт.
Слова прозвучали как выстрел в упор. Ты тут же крепко закрыла глаза, не в силах видеть его реакцию, и новая волна слез потекла по твоему лицу с еще большей силой. Твои плечи задрожали от беззвучных рыданий.
В кабинете воцарилась такая мертвая, звенящая тишина, что тебе стало казаться, будто время остановилось. Ты чувствовала, как Николас над тобой замер. Его рука, которую ты всё еще сжимала, стала ледяной, а дыхание, до этого тяжелое, внезапно прекратилось.
Секунды тянулись как вечность. А затем ты услышала, как папка с документами медленно, с сухим шорохом, выскользнула из его пальцев и упала на ковер.
— Ты... что? — его голос был неузнаваем. Это был не голос властного Николаса, а хрип человека, которому только что нанесли смертельный удар.
Он медленно отстранил твою руку от своего предплечья. Ты почувствовала, как он выпрямился, отдаляясь от тебя, создавая между вами пропасть, которую уже невозможно было перепрыгнуть.
— Ты убила моего ребенка, — произнес он так тихо, что это было похоже на шелест ядовитой змеи. — Ты единолично решила, что ему нет места в этом мире. В нашем мире.
Ты открыла глаза и сквозь пелену слез увидела его лицо. На нем не было ярости — там было пустое, ледяное выжженное поле.
Твой голос сорвался на крик, переходящий в отчаянные, захлебывающиеся рыдания. Ты буквально сжалась в его огромном кресле, закрывая лицо руками, сквозь которые сочились слезы, капая на дорогую обивку.
— Я боялась, Николас, понимаешь?! Я просто боялась! — выкрикнула ты, содрогаясь всем телом. — Я боялась, что ты оставишь меня с ребенком на руках... что он тебе не нужен! Что ты просто выставишь нас за пределы территории Уилсонов, как только он станет помехой твоим делам!
Ты подняла на него покрасневшие, полные боли и отчаяния глаза, ловя ртом воздух.
— Я переживала за его безопасность! Ты вообще понимаешь, что происходило недавно? Нас пытались уничтожить! У нас только всё начало налаживаться, Николас... какой ребенок?! Ты правда думаешь, что он был бы в безопасности в твоем мире крови и контрактов? Тебе... тебе правда нужен был ребенок от меня?
Николас замер, словно качнувшись от удара. Его лицо превратилось в ледяную маску, а челюсти сжались так сильно, что на скулах заиграли желваки. Он смотрел на тебя сверху вниз, и в этом взгляде смешались ярость, ледяное разогретое разочарование и какая-то первобытная, невыносимая боль.
— Ты решила, что я вышвырну собственную кровь? — его голос прозвучал пугающе тихо, почти шепотом. — Ты посчитала меня настолько ничтожным, Габриэлла?
Он резко сократил расстояние между вами, упершись руками в подлокотники кресла и нависая над тобой, как грозовая туча.
— Безопасность? — прорычал он. — Я бы выжег этот город дотла, если бы ему угрожал хоть один волосок. Я бы построил вокруг него стены, которые не пробила бы ни одна армия. Но я не смог защитить его от тебя. От твоего страха.
Он отстранился, и в его глазах застыло окончательное, мертвое отчуждение.
— Ты спросила, нужен ли мне ребенок от тебя? — он горько усмехнулся. — Я думал, что Мальдивы были началом нашей семьи. А они оказались просто красивым фоном для твоего предательства. Уходи. Видеть тебя сейчас — это выше моих сил.
Твои слова, перемешанные с судорожными всхлипами, разрезали тишину кабинета, как лезвие. Ты буквально вжалась в ковер у его ног, содрогаясь от истерики.
— Николас, пожалуйста... Я ненавижу себя, понимаешь? Я боюсь! — ты задыхалась, захлебываясь слезами. — Я так надеялась, что ты будешь рад... но я боялась, что ты можешь поднять на меня руку из-за этого! Боялась, что ты возненавидишь меня за то, что я нарушила твои планы, что ты просто уничтожишь нас обоих...
Николас замер, словно от физического удара. Его лицо, до этого каменное, исказилось от невыносимой, жгучей боли и оскорбления. Он медленно опустился на одно колено, чтобы оказаться на одном уровне с тобой, и его пальцы, стальные и холодные, обхватили твои запястья, заставляя тебя открыть лицо.
— Ты думала... что я подниму на тебя руку? — его голос вибрировал от ярости, но это была ярость человека, которого предали в самом сокровенном. — Ты считаешь меня монстром, Габриэлла? Тем, кто способен тронуть беременную женщину? Собственную жену?
Он смотрел тебе в глаза, и ты увидела в его взгляде черную бездну.
— Твой страх сделал из меня чудовище, которым я никогда не был с тобой, — прохрипел он, почти касаясь твоих губ своим горячим дыханием. — Я бы на руках тебя носил. Я бы пылинки с тебя сдувал, зная, что ты носишь моего наследника. Но ты... ты выбрала поверить в свой страх, а не в меня.
Он резко отпустил твои руки, и ты увидела, как его плечи поникли, словно на них обрушилась вся тяжесть этого дома. Николас не просто кричал — он взревел, и этот звук, полный первобытной боли и ярости, казалось, заставил задрожать стекла в панорамных окнах. Он метался по кабинету, сметая со стола тяжелые папки и статуэтки, которые с грохотом разлетались по полу.
— Ты боялась меня?! — его голос сорвался на пугающий хрип. — Ты решила, что я — чудовище, способное причинить тебе боль?! Ты убила мою кровь, Габриэлла! Ты вырезала наше будущее, потому что ТАК плохо меня знала?!
Он резко остановился у бара, тяжело дыша, и его широкие плечи судорожно вздрагивали. Рука, побелевшая в костяшках, схватила бутылку дорогого виски. С резким щелчком он сорвал пробку и, пренебрегая стаканами, залпом начал пить прямо из горлышка.
Огненная жидкость текла по его подбородку, пачкая воротник белоснежной рубашки, но он не останавливался, пока бутылка не опустела больше чем на половину. Он с грохотом поставил её на столешницу и обернулся к тебе.
Его глаза, налитые кровью и затуманенные алкоголем, теперь светились не только яростью, но и пугающим, беспросветным отчаянием. Он не прогнал тебя. Несмотря на весь ужас ситуации, он не сказал ни слова о том, чтобы ты уходила.
Он просто стоял и смотрел на тебя, словно пытался увидеть в твоем заплаканном лице ту девушку, которую он любил на Мальдивах, и не находил её.
— Мы могли бы... — он запнулся, и его голос дрогнул. — Я бы выстроил для вас крепость. Я бы уничтожил любого, кто косо посмотрел бы в твою сторону. А ты... ты уничтожила нас сама.
Он медленно опустился в кресло, тяжело уронив голову на руки, и в этой гнетущей тишине, пропитанной запахом виски и твоими слезами, стало ясно: он не может тебя прогнать, но и смотреть на тебя ему теперь невыносимо больно.