43.
Прошло три недели с той кровавой ночи на складе. На календаре 31 декабря. Николас восстановился на удивление быстро — его железная воля и лучшие врачи города сделали своё дело. Он снова стал тем самым Николасом Уилсоном: холодным, властным и, как прежде, грубым.
Те редкие моменты уязвимости, которые я видела во время его болезни, испарились, словно их и не было. Как только он встал на ноги, между нами снова выросла стена из его приказов и ледяного молчания. На часах было всего семь вечера. Николаса дома не было — он уехал по делам еще утром, бросив на ходу, что мы должны быть готовы к выезду ровно в девять тридцать.
Празднование Нового года намечалось в особняке его близкого друга в 10 часов вечера, и это было событие, на котором я обязана была выглядеть безупречно — как его главный трофей. Я начала потихоньку собираться в тишине нашей пустой спальни. В этом одиночестве было даже какое-то облегчение. Я включила свет у туалетного столика и принялась за ритуал превращения.
Сначала я накрутила волосы — тяжелые, блестящие локоны мягко легли на плечи, создавая образ изысканной и недоступной леди. Затем пришло время макияжа. Я действовала методично: идеальный тон кожи, резкие, графичные стрелки, подчеркивающие холод в моих глазах, и губы цвета запекшейся крови. В зеркале на меня смотрела женщина, которая научилась не вздрагивать от выстрелов и не оборачиваться на крики.
Я знала, что Николас не оценит моих стараний словами. Он просто окинул бы меня своим тяжелым, оценивающим взглядом и, возможно, грубо притянул бы к себе за талию, проверяя свою собственность.
За окном сумерки уже начинали вспыхивать первые фейерверки, но в комнате было тихо. Я смотрела на свое отражение и понимала: этот Новый год мы встречаем не как влюбленная пара, а как два выживших бойца на одной территории.
Я закончила макияж, нанесла на запястья терпкий парфюм Для этого вечера я выбрала платье, которое должно было стать моим манифестом. Это была не просто одежда, а вторая кожа — статусная, опасная и безупречная. Платье было выполнено из тяжелого, струящегося шелкового атласа цвета «королевской полночи».
Этот глубокий темно-синий оттенок казался почти черным, но при каждом движении вспыхивал холодным сапфировым блеском. Платье идеально сидело на теле, облегая фигуру с хирургической точностью. Ткань подчеркивала высокую грудь, тонкую талию и плавный изгиб бедер, создавая силуэт, который приковывал взгляд, но не позволял лишнего.
Оно не просто сидело — оно доминировало. Детали наряда включали в себя элементы, которые подчеркивали уверенность и статус. Акценты в дизайне платья были сделаны таким образом, чтобы создать запоминающийся образ, соответствующий образу жены Уилсона.
Ровно в 9:30 вечера мощный двигатель «Роллс-Ройса» глухо зарычал, и мы покинули территорию особняка. В этот вечер Николас настоял на том, что будет за рулем сам. Его профиль, освещенный лишь холодным сиянием приборной панели, казался высеченным из камня.
Он полностью восстановился, и в каждом его движении — в том, как он жестко переключал передачи и уверенно входил в повороты, — чувствовалась возвращенная власть. Мы ехали молча. В салоне пахло дорогим парфюмом, кожей и тем специфическим холодом, который всегда исходил от Николаса.
Я отвернулась к окну и смотрела на огоньки, развешанные по всему городу: золотистые нити гирлянд, неоновые вспышки праздничных вывесок и мерцающие огни в окнах домов. Город праздновал, не подозревая, что по его улицам едет человек, который три недели назад едва не стал его прошлым. Предчувствие долгой ночи в кругу его «друзей», где за каждым тостом скрывается холодный расчет, давило на меня. Я нарушила тишину тихим вопросом:
— Мы же домой поедем ночевать?
Я ожидала его обычной грубости или приказа не задавать лишних вопросов, но внезапно на его суровом лице заиграла улыбка. Это была не добрая улыбка — в ней скользнуло нечто хищное, предвкушающее и опасное.
— Да, — коротко ответил он, не отрывая взгляда от дороги.
Этот ответ прозвучал слишком просто, но его интонация и эта странная улыбка говорили о многом. Он произнес это так, как будто что-то планировал на эту ночь — что-то, что выходило за рамки обычного празднования Нового года. Было ясно: его планы на возвращение домой включают не только сон, и эта мысль заставила меня еще сильнее вжаться в кожаное сиденье, пока мы мчались Когда мы приехали к роскошному загородному поместью, Николас заглушил мотор.
Мы вышли из машины, и морозный воздух окутал нас, заставляя атлас моего платья холодить кожу. Как только тяжелые дубовые двери распахнулись, нас встретил хозяин дома — судя по тому, как охрана расступилась, это был действительно близкий друг Николаса, один из немногих, кто остался верен ему до конца.
Это был высокий, статный мужчина с цепким взглядом, который сразу же расплылся в широкой, но осторожной улыбке при виде Николаса.
— С возвращением из ада, Уилсон, — негромко произнес он.
Они пожали друг другу руки — крепко, по-мужски, и в этом жесте было больше смысла, чем в тысяче слов. Это было признание силы и верности. Но затем взгляд друга переместился на меня, и атмосфера в холле мгновенно изменилась.
— А вы, Габриэлла, выглядите еще прекраснее, чем в моих воспоминаниях, — сказал он, делая шаг вперед.
Прежде чем я успела что-то ответить, он мягко, но уверенно взял мою руку и запечатлел на ней долгий, церемонный поцелуй. Его жест был на грани допустимого в мире Николаса — слишком галантный, слишком внимательный. Я почувствовала, как Николас рядом со мной мгновенно напрягся. Воздух вокруг него буквально заискрил от недовольства.
Он не привык, чтобы кто-то другой, пусть даже самый близкий соратник, так открыто проявлял внимание к его собственности. Его челюсти сжались, а взгляд стал ледяным, прошивающим друга насквозь. Николас собственническим движением положил руку мне на талию, притягивая к себе чуть сильнее, чем того требовали приличия.
— Довольно любезностей, — отрезал он своим привычным грубым тоном, в котором лязгнула сталь. — Мы здесь не для того, чтобы ты упражнялся в манерах.
Друг Николаса лишь понимающе усмехнулся, заметив эту вспышку ревности, и жестом пригласил нас внутрь, где уже гремела музыка и звенели бокалы, возвещая о начале главной ночи. Лиам, по-хозяйски приобняв Николаса за плечо, провел нас к самому престижному столу в глубине зала.
Здесь, вдали от общей толпы, сидели те, кто действительно имел значение. Я вежливо поздоровалась, стараясь держать лицо, пока друзья Николаса и их спутницы изучали меня с головы до ног. Девушки — в бриллиантах и тончайшем шелке — вежливо улыбались, но я чувствовала, как они придирчиво оценивают мой наряд и то, как я держусь рядом с «восставшим из мертвых» Уилсоном.
Николас, не проронив ни слова, отодвинул мне тяжелый стул. Его жест был быстрым и властным, лишенным какой-либо галантности — он просто указывал мне мое место. Как только я села, он опустился рядом, тут же включившись в суровый мужской разговор о делах в порту. Подошел официант, склонившись в ожидании заказа.
— Мне вино, — негромко произнесла я.
— Виски, — отрезал Николас, даже не глядя на меню. — Чистый.
Пока он, небрежно откинувшись на спинку стула, разговаривал с парнями, обсуждая передел сфер влияния, его правая рука внезапно легла мне на ляжку. Ткань темно-синего атласа была тонкой, и я мгновенно почувствовала жар его ладони. Он не просто положил руку — он властно сжал пальцы, демонстрируя всем присутствующим, что я — его территория, даже когда он занят серьезными делами.
Мне стало неловко под прицелом взглядов его друзей, и я попыталась аккуратно откинуть его руку, надеясь, что он поймет намек. Но Николас лишь на секунду замолчал, его челюсть напряглась, и он настойчиво сжал мою ногу еще сильнее, почти до боли фиксируя свою ладонь на моем бедре. Он даже не повернулся ко мне, продолжая слушать Лиама, но это безмолвное давление говорило яснее любых слов: «Сиди и не дергайся».
Атмосфера в зале накалилась до предела. Музыка стихла, уступая место торжественному бою курантов, который разносился из динамиков, отсчитывая последние мгновения уходящего года. На часах было 23:59. Все встали с бокалами в руках. Николас поднялся медленно, с той самой хищной грацией, которая окончательно вернулась к нему за эти три недели. Его ладонь, до этого сжимавшая мою ногу под столом, теперь властно легла мне на талию, притягивая ближе к своему плечу. Когда наступило 00:00, пространство взорвалось радостными криками.
— Ура! С Новым годом! — закричали друзья и их спутницы.
Раздался оглушительный звон — все чокнулись бокалами. Николас ударил своим стаканом виски о мой бокал с вином так решительно, что капли напитка едва не выплеснулись на атлас моего платья. Мы выпили залпом, не отрывая взгляда друг от друга. Как только пустой стакан Николаса коснулся стола, он, не давая мне и секунды, чтобы перевести дух, резко притянул меня к себе.
Его рука переместилась на мой затылок, пальцы запутались в накрученных локонах, фиксируя мою голову. Поцелуй был властным и собственническим, как и всё, что делал Николас. Он не был нежным — в нем чувствовался вкус крепкого виски, терпкость табака и та самая грубая сила, которой он подавлял всё вокруг. Его губы, горячие и настойчивые, буквально клеймили меня, заявляя права перед всеми присутствующими.
Это был поцелуй триумфатора, который не просто выжил, но и забрал свой главный приз. Я чувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань своего темно-синего платья и то, как его сердце бьется в унисон с моим — быстро и тяжело. В этот момент за столом воцарилась странная, почти благоговейная тишина. Все, кто сидел за столом, смотрели на нас.
Лиам замер с поднятым бокалом, на лицах девушек отразилось изумление, смешанное с завистью, а суровые друзья Николаса одобрительно переглядывались. В этом публичном жесте было больше политики, чем романтики: Уилсон официально демонстрировал миру, что его империя и его женщина находятся под его абсолютным контролем.
За окнами ночного неба расцвечивалось миллионы огней фейерверков, но для нас двоих мир сузился до этого обжигающего контакта. Когда он, наконец, отстранился, его глаза потемнели, а на губах заиграла та самая опасная улыбка, которую я видела в машине.