42.
Николас сократил расстояние между нами в одно мгновение, двигаясь бесшумно, словно хищник, почуявший слабость жертвы. Он прижался ко мне со спины так плотно, что я кожей почувствовала обжигающий жар его тела и резкий запах оружейной смазки.
Его свободная рука, жесткая и властная, собственнически обхватила мою талию, притягивая назад и лишая малейшей возможности отстраниться. В мертвой тишине его голос прозвучал у самого моего уха — низкий, вибрирующий рокот, от которого внутри всё заледенело.
— Если ты не стрельнешь, — прошептал он, и в этом шепоте не было ни капли блефа, только пугающая, первобытная решимость, — я возьму тебя прямо здесь, на глазах у этих ублюдков. Жёстко и без тени жалости. Ты почувствуешь каждое моё движение, пока они будут смотреть.
Я замерла, боясь даже дышать. Его дыхание обжигало шею, вызывая волну дрожи, в которой смешались ужас и необъяснимое, дикое напряжение. Это был ультиматум, выжигающий всё человеческое: он ставил меня перед выбором между кровью на руках и тотальным, публичным унижением. Не дожидаясь моего ответа, он взял мою правую руку своей горячей ладонью.
Его пальцы, длинные и сильные, силой разжали мой кулак и положили туда пистолет. Тяжелый, холодный металл обжёг кожу, становясь чужеродным продолжением моего тела. Николас не выпустил мою кисть, а накрыл её сверху, помогая удержать вес оружия и направляя ствол в сторону первого из привязанных к стульям людей.
— Выбирай быстрее, Габриэлла, — добавил он еще тише, и я почувствовала, как его сердце бьется в мою спину — ровно и уверенно. — Моё терпение заканчивается вместе с этим вечером. Либо ты нажимаешь на курок, либо я начинаю снимать с тебя одежду.
Мой голос сорвался на хриплый, надтреснутый шепот, в котором смешались ужас и ненависть к человеку, стоящему за моей спиной.
— Ты псих, Николас... Ты законченный больной ублюдок, — выдохнула я.
Его рука накрыла мою, вдавливая холодную рукоять в ладонь. Жар его тела за моей спиной казался раскаленным металлом. Я видела расширенные, полные мольбы глаза человека напротив, привязанного к стулу, и в этот момент мир вокруг окончательно перестал существовать.
Ощущение власти Николаса было абсолютным, удушающим. Я поняла, что он не шутит. Он действительно сделает это — превратит мой позор в зрелище, если я не подчинюсь его кровавому крещению. Мой палец лег на курок. Металл казался ледяным, но под давлением ладони Николаса он стал податливым. Я почувствовала, как он ведет мою руку, центрируя прицел, и в следующую секунду я нажала на него.
Грохот выстрела в замкнутом пространстве склада был подобен разрыву снаряда. Отдача болезненно ударила в запястье, отдаваясь в самом плече. В то же мгновение я зажмурила глаза так сильно, что перед веками поплыли багровые пятна.
В ушах стоял пронзительный звон, а в носу забился едкий запах порохового дыма.
Я стояла, дрожа всем телом, всё еще прижатая к Николасу, боясь открыть глаза и увидеть то, что я только что сделала по его воле. В этой тишине, последовавшей за выстрелом, я услышала лишь его спокойное, ровное дыхание у своего уха.
— Вот и всё, Габриэлла, — прошептал он, и в его голосе прозвучало мрачное, пугающее удовлетворение. — Добро пожаловать в мою семью.
Я резко выдохнула, и этот звук больше походил на сдавленный всхлип ярости. Повернув голову насколько возможно, чтобы встретиться с его ледяным, немигающим взглядом, я прошипела прямо ему в губы:
— Ты психопат, Николас. Ты абсолютно, непоправимо болен.
В моем голосе в этот вечер не осталось места для страха — только безграничное отвращение к той легкости, с которой он превратил мою жизнь в кровавый аттракцион. Я чувствовала, как его пальцы, сжимающие мою руку на рукояти пистолета, стали еще тверже, словно мой протест лишь подтверждал его правоту.
— Ты не просто ведешь войну, — продолжала я, чеканя слова сквозь зубы, в то время как холодный ствол оружия продолжал смотреть в сторону пленных. — Ты упиваешься этим адом. Ты чудовище, которое не способно на что-то иное, кроме разрушения всего, к чему прикасается.
Николас лишь слегка усмехнулся, и эта ухмылка, лишенная всякого тепла, была страшнее любого его приказа. Он прижал меня к себе еще плотнее, заставляя почувствовать каждое движение его грудной клетки.
— Возможно, — прошептал он в ответ, и его дыхание опалило мою щеку. — Но в этом мире, Габриэлла, выживают только такие психопаты, как я. И теперь ты — одна из нас.
Я видела, что мои слова не задели его, а лишь раззадорили. Для него мое признание его безумия было высшим комплиментом его силе. Я стояла, зажатая между его телом и тяжестью оружия, понимая, что этот «психопат» только что окончательно стер границу между моим прошлым и тем кровавым будущим, которое он для меня выбрал.
Николас медленно убрал пистолет во внутренний карман пальто и вытащил из-за пояса Маркуса длинный охотничий нож. В тусклом свете склада лезвие блеснуло холодным, хищным серебром. Он протянул его мне рукоятью вперед, и его лицо при этом оставалось пугающе спокойным, словно он предлагал мне чашку чая, а не орудие пытки.
— Пуля — это слишком быстро для крысы, которая сдала мои координаты, — прохрипел он, кивая на пленного, который в ужасе забился в путах. — Бери нож и отрежь пальцы этому ублюдку. По одному за каждый день, что я гнил в той канаве, пока они делили мои деньги.
Я замерла, чувствуя, как к горлу подкатывает удушливая тошнота. Мои глаза округлились от ужаса, я смотрела на него и не видела в этом человеке ничего, кроме кромешной тьмы.
— Я это делать точно не буду, Николас! — выкрикнула я, пятясь назад, пока холодная бетонная стена не уперлась мне в лопатки. — Ты сошел с ума! Я не мясник и не чудовище, как ты! Я не коснусь его!
Николас медленно опустил руку с ножом, и в его глазах на мгновение промелькнуло нечто среднее между разочарованием и зловещим азартом. Он сделал шаг ко мне, нависая всей своей тяжелой фигурой, и я почувствовала исходящий от него жар лихорадки, смешанный с запахом металла.
— Габриэлла, Габриэлла... — прошептал он, и его голос в пустом ангаре прозвучал как шелест змеи. — Ты так боишься испачкать свои нежные руки? Ты хотела быть частью моей войны, но война — это не только красивые платья и власть. Это грязь и стоны врагов.
Он резко повернулся к пленному, перехватывая нож поудобнее, и бросил мне через плечо, чеканя каждое слово:
— Тогда смотри, как это делаю я, и не отворачивайся. Это твой главный урок сегодня. Если ты не можешь убивать сама, ты должна хотя бы научиться смотреть смерти в лицо, не моргая.
Он схватил руку пленного, прижав её к деревянному подлокотнику стула, и я увидела, как его пальцы сжались на рукояти. В этот момент я поняла, что навсегда сотрет во мне остатки прежней Габриэллы.
Николас действовал с пугающим, почти хирургическим спокойствием. Он наступил тяжелым ботинком на стопу пленного, фиксируя его на месте, и грубо прижал его кисть к деревянному подлокотнику стула. В тусклом свете склада его лицо казалось высеченным из камня — ни тени сомнения, ни капли жалости.
Он перехватил нож так, чтобы лезвие смотрело вниз. Пленный начал бешено извиваться, издавая сквозь кляп нечеловеческие, приглушенные звуки, но Николас даже не повел бровью. Его пальцы, сильные и холодные, мертвой хваткой вцепились в запястье жертвы.
— Смотри, Габриэлла, — не оборачиваясь, приказал он, и его голос был ровным, как гул мотора. — Смотри, как уходит жизнь из тех, кто предает.
Он начал свое дело. Звуки, доносившиеся из-под его руки, были приглушенными, но ужасными. Воздух наполнился напряжением и предчувствием невыносимой боли. Каждый вздох, каждый еле слышный стон пленного отдавался эхом в тишине склада. Николас продолжал, его движения были методичными и лишенными колебаний. Время словно остановилось, растягиваясь в бесконечную пытку для всех присутствующих. В этом моменте не было места для сострадания, только холодная реальность жестокости.