41.
Спуск по широкой мраморной лестнице особняка давался Николасу нелегко. Ты держала его за руку, чувствуя, как его пальцы до боли сжимают твою ладонь при каждом шаге вниз. Его дыхание было тяжелым, а на висках выступила испарина — ему было больно, и каждый толчок в раненых ребрах отдавался в его теле глухим напряжением, которое передавалось и тебе.
Когда вы наконец вошли на кухню, там воцарилась мертвая тишина. Домработница Марта застыла с подносом в руках, а главный охранник Маркус, стоявший у окна, мгновенно подобрался, как хищник перед прыжком. Марта первой нарушила молчание. Ее голос дрожал от смеси ужаса и радости:
— Мистер Уилсон! — выдохнула она, и поднос в ее руках едва заметно звякнул. — О боже, мы... мы молились за вас. Габриэлла, деточка, как хорошо, что ты его привела. Я сейчас же подам бульон, вам нужно набираться сил. Слава богу, этот кошмар закончился.
Маркус сделал шаг вперед, его взгляд был холодным и оценивающим. Он проигнорировал эмоции домработницы, фокусируясь только на деле:
— С возвращением в строй, босс, — произнес он низким, стальным голосом. — В порту подняли шум, Адам уже начал делить ваши территории, считая вас покойником. Но теперь, когда вы здесь, расклад меняется.
Мои люди на позициях, ждут приказа. Скажите только слово, и мы заставим их пожалеть о том, что они открыли рты.
Николас тяжело опустился на стул, не выпуская твоей руки, и обвел присутствующих ледяным взглядом. Николас тяжело оперся ладонями о край мраморного стола. Я видела, как побелели его костяшки и как прерывисто поднимается его грудь — каждое движение стоило ему колоссальных усилий.
— Маркус, машину через 2 часа. Собирай «группу А». Мы едем в центр. Пора напомнить этим гиенам, что трон не бывает вакантным, пока я дышу.
Приказ прозвучал как лязг затвора — сухо и окончательно. Маркус коротко кивнул и уже потянулся к рации, но я не выдержала. Весь мой страх и накопленная за ночь нежность мгновенно превратились в обжигающую ярость.
— Николас, ты с ума сошел?! — мой голос прозвенел на всю кухню, заставив домработницу испуганно отпрянуть. — Ты бледный как мертвец, ты едва стоишь на ногах! Ты только что в душе цеплялся за стены, чтобы не упасть, а теперь собираешься ехать на встречу с убийцами?
Я сделала шаг к нему, пытаясь поймать его взгляд, надеясь найти там хоть каплю благоразумия.
— Твои швы разойдутся на первой же кочке! Ты просто истечешь кровью в машине, даже не доехав до места! Остановись, Николас, это чистое самоубийство!
Николас медленно, превозмогая вспышку острой боли, которая на мгновение исказила его черты, выпрямился во весь рост. Он посмотрел на меня сверху вниз — этот взгляд был холодным и непроницаемым, как сталь. В нем не было места ни для споров, ни для вчерашней благодарности.
— Не лезь, Габриэлла, — отрезал он, и этот тихий, вибрирующий голос был страшнее любого крика. — Это не твоя война. Мой город горит, пока я отлеживаюсь здесь, и я не позволю соплякам вроде Адама делить мою территорию.
Я шагнула к нему вплотную, не давая пройти к выходу.
— Ты слишком самоуверенный, Николас, — произнесла я, глядя прямо в его стальные, затуманенные болью глаза. — Ты привык думать, что эта шахматная доска принадлежит только тебе. Но очнись: пока ты две недели считался трупом, именно я стояла под прицелом всех твоих врагов.
Я видела, как желваки заходили на его лице, но не отступила ни на сантиметр.
— Хватит строить из себя одинокого мученика. Я тоже часть твоей войны, нравится тебе это или нет. Если тебя добьют на этой встрече из-за того, что ты не можешь ровно держать пистолет, пуля отрикошетит прямо в меня. Твое упрямство сейчас — это не сила, это предательство по отношению ко мне.
Николас замер. Он тяжело дышал, и я чувствовала, как жар от его тела опаляет мне кожу. Он медленно наклонился к самому моему лицу, и в его взгляде вспыхнуло нечто пугающее и одновременно признательное.
— Ты хочешь быть частью войны, Габриэлла? — его голос прозвучал как низкий, вибрирующий рокот, от которого по спине пробежал холод. — Война — это не только перевязывать раны в теплом доме. Это умение смотреть в глаза дьяволу и не моргать.
Он резко схватил меня за подбородок, заставляя смотреть на него.
— Ты считаешь, что имеешь право голоса, потому что не сбежала? Хорошо. Но запомни: в моей войне нет места для жалости. Если ты в деле — значит, ты принимаешь и мои методы. Я еду туда не потому, что я самоуверен, а потому, что если я не надавлю им на глотку сейчас, завтра они придут за тобой.
Он отпустил меня и, на мгновение задержав взгляд на моих губах, добавил тише, но с той же сталью:
— Ты права в одном: ты часть этого. И именно поэтому я должен закончить это сегодня. Сядь в машину, если так хочешь увидеть ад своими глазами. Но не смей потом просить меня остановиться.
Кортеж из трех бронированных внедорожников разрезал ночной туман, двигаясь в сторону заброшенного промышленного склада на окраине города. Когда тяжелые железные двери склада скрежетнули и открылись, нас встретил запах сырости, дешевого табака и едкого страха. Мы прошли внутрь. В центре пустого ангара, под единственной лампой, которая раскачивалась, отбрасывая длинные уродливые тени, стояли три стула.
На них, привязанные толстыми тросами, сидели люди. Я сразу узнала их — это были ключевые фигуры из ближнего круга Адама, те, кто еще вчера считал, что империя Уилсонов обезглавлена. Их лица были разбиты, а в глазах, когда они увидели входящего Николаса, отразился такой запредельный, суеверный ужас, будто перед ними восстал сам дьявол.
Николас шел медленно, чеканя каждый шаг, несмотря на рану. Я шла рядом, чувствуя на себе их ошеломленные взгляды. Они смотрели на меня — «ледяную наследницу», которая, по их планам, уже должна была стать вдовой.
Николас остановился прямо перед ними, тяжело опираясь на трость. Он молчал несколько минут, позволяя тишине и осознанию их скорого конца медленно впитываться в их кожу.
— Ну что, господа, — прохрипел он, и этот звук в пустом помещении прозвучал как смертный приговор. — Вы так торопились поделить мой стол, что забыли проверить, остыло ли моё тело.
Один из пленных попытался что-то выкрикнуть, но Николас лишь слегка приподнял руку, и Маркус тут же заставил того замолчать резким ударом. Николас повернул голову ко мне, и в его взгляде вспыхнул тот самый опасный, хищный блеск.
— Смотри внимательно, Габриэлла, — произнес он тише. — Ты хотела быть частью моей войны. Вот она. Здесь не договариваются. Здесь выжигают предательство под корень.
В этом холодном, пропахшем бедой складе стало ясно: сегодня Адам потеряет своих лучших людей, а город узнает, что Николас Уилсон вернулся не для того, чтобы прощать. Николас медленно, почти лениво, извлек из глубокого кармана пальто вороненый пистолет.
В тусклом, колеблющемся свете склада металл хищно блеснул, когда он привычным, отточенным движением прокрутил его на пальце, прежде чем крепко сжать рукоять. Он не сводил глаз с привязанных людей Адама, которые в ужасе вжимались в стулья, но затем его взгляд — тяжелый и абсолютно беспощадный — переместился на тебя. Он протянул оружие рукоятью вперед, и этот жест в мертвой тишине ангара показался весомее любых слов.
— Ты сама сказала, что ты часть этой войны, — прохрипел он, и в его голосе прорезалась пугающая сталь. — Пришло время слов закончилось. Бери пистолет и стреляй в одного. Покажи им, что ты не просто сторонний наблюдатель в моей империи.
Ты посмотрела на холодную сталь в его руке, затем на побледневших пленных, чувствуя, как внутри закипает чистое, обжигающее возмущение.
— Николас, ты идиот! — отрезала ты, глядя ему прямо в глаза и не делая ни малейшего движения к оружию. — Ты действительно думаешь, что верность доказывается нажатием на курок по твоему приказу? Я не буду стрелять.
Ты стояла неподвижно, демонстрируя полное неповиновение. В этом помещении столкнулись две воли: его — стремящаяся сломать тебя и сделать соучастницей своего метода, и твоя — отказывающаяся играть в его кровавые игры. Николас сузил глаза, и на его губах заиграла опасная, почти хищная ухмылка: твой бунт явно разжигал в нем еще больший интерес.