39.
Я упрямо вскинула подбородок, глядя прямо в его темные, нечитаемые глаза. В комнате воцарилось опасное напряжение, когда я четко и раздельно повторила свой отказ.
— Нет. Не пойду, — отрезала я, и мой голос прозвучал как стальной засов.
Николас ничего не ответил. На его лице лишь на мгновение проступила хищная сосредоточенность. Игнорируя бинты, пропитывающиеся алой кровью, и резкую, ослепляющую боль в боку, он встал с кровати. Его движения были тяжелыми, но пугающе неотвратимыми.
Прежде чем я успела соскочить на пол, он резко наклонился и поднял меня на руки. Его тело было горячим от лихорадки, а мышцы напряглись как стальные тросы. Я почувствовала, как он вздрогнул, когда рана на его ребрах снова открылась под моим весом, но он даже не поморщился.
— Пусти! Живо пусти меня, Николас! — закричала я, охваченная яростью и испугом за его же состояние. — Ты сумасшедший! У тебя же швы разойдутся!
Я начала отчаянно вырываться, била его кулаками по здоровому плечу, пытаясь заставить его отпустить меня, но он лишь крепче прижал меня к своей груди, уверенно шагая в сторону ванной комнаты.
— Хватит шуметь, Габриэлла, — прохрипел он мне в самое ухо, и в его голосе сквозила та самая грубая, несокрушимая власть. — Я сказал, что ты пойдешь со мной. И мне плевать, сколько раз ты ударишь меня по пути.
Он толкнул ногой тяжелую дверь ванной, не обращая внимания на мои протесты и удары. смотрела на него с нескрываемым возмущением. Мои щеки пылали от ярости, а в груди всё клокотало от его непробиваемого упрямства.
— Боже, Николас... какой же ты противный, — выплюнула я, пытаясь унять дрожь. — Невыносимый, грубый, самовлюбленный тип. Ты просто отвратителен в своем желании подчинять всё и вся.
Николас не отстранился. Напротив, он навис надо мной, так что я почувствовала его тяжелое дыхание. Его губы искривились в той самой хищной, опасной ухмылке, которая всегда означала, что он собирается ударить по самому больному месту. Он наклонился к моему уху, и его голос, пропитанный ядовитым триумфом и низким хрипом, обжег мне кожу:
— А ты имя этого «противного» выкрикивала, — прохрипел он, и от этих слов у меня по спине пробежал ледяной разряд. — Вспомни ту ночь, Габриэлла. Ты не казалась такой уж недовольной, когда была в моих руках и умоляла меня не останавливаться.
Он чуть отстранился, заставляя меня смотреть ему прямо в глаза — темные, властные и абсолютно уверенные в своей правоте.
— Называй меня как хочешь, — добавил он, и его пальцы грубовато, но собственнически сжали мой подбородок. — Но мы оба знаем: тебе нужен именно этот подонок. И вчера, когда ты плакала на моей груди, ты это окончательно доказала. Так что хватит ломать комедию.
Я замерла, лишившись дара речи от его прямолинейности. Я резко вскинула подбородок, пытаясь вернуть себе ускользающее самообладание. Мои щеки пылали от его слов, но я не позволила себе отвести взгляд. Между нами было пролито слишком много крови и лжи, чтобы я могла признать его триумф.
— Это ничего не значит, Николас! — выкрикнула я, и мой голос, вопреки желанию, предательски дрогнул. — Тот факт, что в минуту слабости или... физического притяжения я потеряла контроль, не дает тебе права обладать моей душой. То, что было ночью, осталось в темноте. Это был лишь инстинкт, попытка почувствовать себя живой в этом склепе. Не смей строить на этом свои выводы.
Николас не разозлился. Напротив, он медленно сократил оставшееся между нами расстояние, пока я не почувствовала жар, исходящий от его израненного тела. Его взгляд, тяжелый и темный, сканировал мое лицо с пугающей проницательностью.
— «Ничего не значит»? — прохрипел он, и в его низком голосе прозвучала опасная, ядовитая насмешка. — Лги себе сколько хочешь, Габриэлла. Можешь называть это инстинктом или бредом, но когда ты вцеплялась в мои плечи, ты не думала о «значениях». Ты просто хотела, чтобы я был в тебе.
Он прижался своим лбом к моему, заставляя меня чувствовать каждое его рваное дыхание.
— Ты можешь твердить это каждое утро, — добавил он, и его пальцы собственнически сжали мою талию, игнорируя боль в его собственных ранах. — Но мы оба знаем правду. Каждое твое «нет» звучит всё слабее, потому что ты принадлежишь мне так же сильно, как я принадлежу этому аду. И если это «ничего не значит», то почему твоё сердце сейчас колотится так, будто хочет пробить мне грудную клетку?
Он замолчал, давая мне услышать собственный пульс в звенящей тишине ванной, Николас медленно разжал руки, позволяя мне соскользнуть на холодный кафель. Как только я почувствовала твердую опору под ногами, я тут же отпрянула, прижимаясь спиной к стене. Пар в ванной уже начал застилать зеркала, делая воздух тяжелым и влажным, а свет ламп — размытым.
— Я не буду с тобой мыться! — выкрикнула я, и мой голос, полный яростного протеста, эхом ударился о мраморные стены. — Тем более — быть перед тобой голой! Даже не надейся на это, Николас!
Я судорожно вцепилась в ворот своей шелковой сорочки, защищаясь от его тяжелого, раздевающего взгляда. После двух недель ада и моего вчерашнего срыва я не была готова обнажить перед ним не только душу, но и тело. Николас тяжело оперся ладонью о край раковины, и я увидела, как его пальцы побелели от напряжения — он едва стоял на ногах, но в его глазах по-прежнему полыхало то самое темное, властное пламя. Он медленно, с вызывающей медлительностью окинул меня взглядом с ног до головы, и на его бледных губах проступила холодная, хищная ухмылка.
— Я уже видел тебя во всей красе, Габриэлла, — прохрипел он, и его голос, севший от боли и усталости, завибрировал в парном воздухе. — Или ты думаешь, что за эти две недели я забыл, как ты выглядишь?
Он снова ухмыльнулся, явно наслаждаясь моим замешательством и тем, как густо покраснели мои щеки.
— Твоя внезапная скромность сейчас выглядит почти забавно. Ты можешь кутаться в этот шелк сколько угодно, но мы оба знаем: в этой комнате нет ничего, чего бы я не знал о тебе. Хватит ломать комедию. Помоги мне снять бинты, пока я не рухнул прямо здесь.
Я фыркнула, закатив глаза в попытке скрыть за этим жестом свое смущение. Его самоуверенность была просто невыносимой, но вид пропитанных кровью повязок быстро отрезвил меня, вытесняя гнев.
— Невыносимый подонок, — буркнула я себе под нос, но всё же сделала шаг вперед, сокращая дистанцию.
Я осторожно потянулась к его широким плечам, стараясь не смотреть ему в глаза, которые, я чувствовала, буквально прожигали во мне дыру. Мои пальцы, еще минуту назад сжатые в кулаки, теперь нежно коснулись краев липкого пластыря. Я действовала максимально деликатно, боясь причинить ему новую боль, хотя он стоял неподвижно, как гранитное изваяние.
Я начала медленно убирать с его тела бинты, слой за слоем освобождая израненную кожу. Когда марля присохла к ране на боку, я инстинктивно прикусила губу и затаила дыхание, стараясь снимать ткань миллиметр за миллиметром. Мои ладони то и дело задевали его горячую кожу, и я чувствовала, как под моими пальцами перекатываются его мышцы, напряженные до предела.
Когда последний слой марли упал на кафель, Николас, не колеблясь ни секунды, потянулся к поясу. Я почувствовала это движение кожей и резко отвернулась, буквально вжимаясь лицом в холодную стену.
— Николас! — крикнула я, плотно закрывая глаза ладонями. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках. — Что ты творишь?! Ты можешь вести себя хотя бы немного приличнее?!
За моей спиной послышался тяжелый шорох падающей на пол одежды и его прерывистое дыхание — я слышала, как он преодолевает боль при каждом движении. В тишине ванной раздался резкий шум: он повернул рычаг, и вода с шипением ударила о дно кабины. Густой, влажный пар мгновенно окутал мои плечи, пропитывая тонкую ткань моей сорочки.
Я стояла неподвижно, боясь даже шелохнуться, пока сквозь мерный шум воды не послышался его голос сзади. Он звучал низко, с той самой хриплой, властной издевкой, которую не смогли сломить никакие ранения.
— Долго я буду ждать, пока ты разденешься и помоешься со мной? — прохрипел он прямо мне в затылок.
Я почувствовала жар, исходящий от его обнаженного тела, хотя он не касался меня. Его присутствие заполнило всё пространство, вытесняя кислород. Он наклонился, и я почувствовала прикосновение его влажных губ к мочке своего уха. Его дыхание опалило мне кожу, заставляя по телу пробежать целую армию мурашек.
— Если ты сейчас не разденешься, я сам тебя раздену, — прошептал он на ухо, и его голос, низкий и вибрирующий от опасной решимости, прозвучал как смертный приговор моей гордости. В этом шепоте не было ни капли шутки. Я знала, что, несмотря на бинты и лихорадку, у него хватит сил исполнить свою угрозу.