38.
Утро просочилось в спальню сквозь тяжелые шторы бледными, холодными лучами. В комнате было непривычно тихо, но эта тишина больше не пугала — она была живой. Николас спал на животе, глубоко зарывшись лицом в подушку. Его спина, широкая и испещренная свежими бинтами, мерно поднималась и опускалась.
Даже во сне его тело сохраняло ту пугающую мощь, которая заставляла мир содрогаться, но сейчас, в мягком свете утра, он казался просто человеком, вырвавшим у смерти право на отдых. Несмотря на тяжелый сон, его рука собственнически лежала на моем бедре. Тяжелая, горячая ладонь уверенно прижимала меня к матрасу, словно даже в бессознательном состоянии он контролировал мое присутствие.
Его пальцы слегка сжимали ткань простыни, фиксируя меня рядом с собой, не давая исчезнуть, пока он не откроет глаза. Я лежала неподвижно, боясь потревожить этот хрупкий мир. От него всё еще пахло антисептиком, но к этому запаху примешался его родной аромат кожи и дорогого табака. Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри закипает горькая смесь стыда и досады на саму себя.
Я понимала, что вчера мои эмоции взяли верх. Весь тот контроль, который я выстраивала годами, вся та броня «ледяной леди» Коулман рассыпалась в прах в одно мгновение. Я вспоминала свои всхлипы, свои дрожащие руки на его окровавленном лице, свои крики... Каждое воспоминание о вчерашней истерике обжигало хуже, чем спирт на его ранах.
Плакать перед врагом — это позор. Эта мысль пульсировала в висках, как набатный колокол. В нашем мире, в мире Уилсонов и Коулманов, слёзы всегда были признаком поражения, белым флагом, который ты выбрасываешь, когда у тебя больше нет сил сражаться. Я показала ему свою уязвимость, я обнажила перед ним свой страх, дала ему в руки оружие, которым он теперь мог ударить в любой момент.
Я чувствовала на своём бедре тяжесть его ладони и злилась на эту связь. Вчера я была готова простить ему всё, лишь бы он дышал, а сегодня я ненавидела себя за эту минутную слабость. Николас Уилсон вернулся, он победил в своей войне, а я — я проиграла свою внутреннюю битву, позволив себе стать просто женщиной, которая слишком долго ждала.
Я осторожно, стараясь не разбудить его, попыталась отстраниться, но его хватка на моем бедре лишь инстинктивно усилилась. Я закрыла глаза, обещая себе, что больше ни одна слезинка не упадет в его присутствии. Вчера была слабость, сегодня — снова война. И больше никакой пощады чувствам. Я смотрела на его профиль в утреннем свете, и холодный узел стыда стягивался всё туже.
Вчера я была Габриэллой, которая потеряла рассудок от облегчения, а сегодня я снова стала женой Николаса Уилсона, которая совершила непростительную ошибку. Я была уверена: он не оставит это просто так. В его мире любая слабость — это мишень, а мои вчерашние слезы были размером с кратер. Мысль о том, что он будет издеваться надо мной, жгла не хуже стыда. Я почти слышала его будущие слова, пропитанные тем самым ядовитым сарказмом:
«Что же ты, Габриэлла? Где твоя гордость? Стоило мне немного истечь кровью, и ты превратилась в рыдающую девчонку».
Я представляла его кривую ухмылку, когда он при каждом удобном случае будет напоминать мне, как я дрожала в его руках, как выкрикивала его имя, как пачкала лицо в его крови. Для такого человека, как Николас, мои переживания — это всего лишь новый рычаг давления. Я дала ему в руки идеальный инструмент, чтобы сломать моё сопротивление. Теперь он знает наверняка: как бы я ни называла его врагом, его смерть — мой самый большой страх. Этот позор жег меня изнутри. Я чувствовала себя так, будто я разделась перед ним догола, только не физически, а душой, что в сто раз опаснее.
Он обязательно воспользуется этим. Он будет медленно, с наслаждением вскрывать эту рану, напоминая, что «ледяная наследница Коулманов» на самом деле лишь тень, которая не может дышать без своего мучителя. Я осторожно накрыла лицо ладонью, пытаясь скрыть вспыхнувший румянец гнева на саму себя. Тишина изменилась в одно мгновение. Я почувствовала, как рука Николаса на моем бедре напряглась, а его дыхание из тяжелого и ровного стало осознанным.
Он проснулся внезапно, без переходных состояний, сразу возвращаясь к своей привычной роли хозяина этого дома. Он медленно перевернулся на бок, подавляя глухой стон боли, когда потревоженные раны дали о себе знать. Его взгляд — всё еще немного затуманенный, но уже пугающе цепкий — остановился на моем лице. Я замерла, ожидая едкого замечания, насмешки или напоминания о том, как я вчера рыдала у его ног, пачкаясь в крови.
Сердце колотилось о ребра: я была готова защищаться от его издевательств. Но Николас молчал. Он долго всматривался в мои глаза, словно проверяя, настоящая я или это продолжение его бреда. В его лице не было ни капли торжества или насмешки. Напротив, в глубоких складках у губ и в тени под глазами читалась лишь запредельная, выматывающая усталость человека, который наконец-то добрался до единственного безопасного места на земле.
— Который час? — хрипло спросил он, и этот обыденный вопрос в мертвой тишине спальни обезоружил меня сильнее любой колкости.
Он не упомянул ни мои слезы, ни то, как я называла его подонком, ни мою минутную слабость. Николас просто придвинулся чуть ближе, игнорируя боль, и на мгновение прижался своим горячим лбом к моему плечу, закрыв глаза. Я отвела взгляд от его лица и посмотрела на массивные электронные часы на тумбе.
— Уже половина первого, Николас, — произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально ровно, скрывая ту бурю, что бушевала внутри после вчерашнего. — Пора вставать и идти обедать. Тебе нужно выпить лекарства и восстанавливать силы.
Я на секунду замялась, глядя на то, как его тяжелая ладонь всё еще собственнически сжимает моё бедро, и добавила с легкой, почти официальной ноткой:
— Думаю, все в этом доме будут очень рады тебя увидеть. Твое отсутствие породило слишком много слухов, пора их прекратить.
Николас ничего не ответил сразу. Он лишь медленно, превозмогая резкую боль в раненом боку, которая отразилась в напряжении его челюстей, ухмыльнулся. Это была его фирменная, хищная и пугающе уверенная ухмылка человека, который вернулся из преисподней только для того, чтобы снова навести в ней свои порядки.
— «Рады», Габриэлла? — прохрипел он, и в его глазах, всё еще затуманенных лихорадкой, вспыхнул тот самый опасный, торжествующий огонек. — Скорее, они будут в ужасе от того, что их личный дьявол вернулся раньше, чем они успели поделить его наследство.
Я лишь слегка повела плечами, стараясь придать своему жесту как можно больше безразличия.
— Как хочешь, Николас, — ответила я, глядя в сторону окна, где зимний свет заливал комнату холодным блеском. — Для кого-то ты — кошмар, для кого-то — долгожданный хозяин. Сути это не меняет. Тебе нужно встать и показать, что ты жив, если ты не хочешь, чтобы Адам к вечеру прислал сюда оценщиков имущества.
Николас ухмыльнулся, и эта улыбка была далека от доброжелательной — в ней промелькнул тот самый опасный, хищный блеск, который всегда означал, что он как будто что-то придумал. В его глазах больше не было затуманенности от боли, только острый, как лезвие, азарт. Он не сводил с меня взгляда, пока его рука, до этого неподвижно лежавшая на моей коже, вдруг пришла в движение.
Он медленно провел кончиком пальца по моему бедру, едва касаясь ткани сорочки, но я чувствовала это движение каждой клеткой своего тела. Его палец поднимался выше, чертя невидимую линию по талии, заставляя меня невольно затаить дыхание. Когда его рука достигла моей шеи, он слегка надавил на пульсирующую вену, заставляя меня запрокинуть голову и встретиться с ним взглядом.
Он наклонился к самому моему уху, обдавая кожу горячим дыханием, в котором все еще чувствовалась горечь табака. Его голос, низкий, с хриплыми нотками после ранения, прозвучал в тишине спальни как искушение, от которого невозможно защититься:
— Не хочешь сходить со мной в душ? — спросил он, и в этом вопросе было гораздо больше, чем просто предложение смыть с себя грязь последних двух недель.
Я недовольно вздохнула, и этот звук, полный раздражения и накопленной усталости, эхом отозвался в стерильной тишине спальни. Я демонстративно отвела взгляд от его обжигающего взора, чувствуя, как внутри закипает протест против его вечной привычки распоряжаться мной.
— Нет, не хочу, — отрезала я, чеканя каждое слово. Мой голос был холодным и твердым, я буквально выстроила между нами стену этим отказом. — Иди сам, Николас. Я не собираюсь потакать твоим прихотям только потому, что ты вернулся.
Николас не шелохнулся, но я почувствовала, как атмосфера в комнате мгновенно сгустилась, становясь тяжелой и опасной. Его ухмылка не исчезла, она лишь стала жестче, приобретая тот самый хищный оскал, который не сулил ничего хорошего. Он был грубым по своей природе, и это ранение, казалось, только обострило его потребность подчинять. Он медленно, превозмогая боль, подался вперед, сокращая расстояние между нами до минимума.
Его рука, всё еще лежащая на моем бедре, сжалась так сильно, что я невольно вскрикнула. Николас любил делать то, что он говорит, и мое «нет» для него было лишь досадным шумом, который он собирался подавить.
— «Не хочу»? — прохрипел он, и в его низком голосе прозвучала пугающая, вибрирующая сталь. — Ты забываешься, Габриэлла. В этом доме «не хочу» — это слово, которое я выжег из твоего лексикона еще в день нашей свадьбы.
Он рывком притянул меня к себе, заставляя уткнуться лицом в его горячую грудь, пахнущую лекарствами и железом. Его пальцы грубо впились в мой затылок, фиксируя голову.
— Я не спрашивал твоего желания, — процедил он прямо мне в губы, и его дыхание было тяжелым и властным. — Я сказал, что мы идем в душ. И ты пойдешь, даже если мне придется тащить тебя туда за волосы. Ты ведь знаешь... я всегда получаю то, что требую.