37.
В гостиной особняка Уилсонов царил полумрак, разрываемый лишь холодным светом настольной лампы. Николас сидел на кожаном диване, тяжело откинув голову на спинку. Его массивное тело казалось неестественно неподвижным, а на лице, обычно непроницаемом, проступала болезненная бледность, смешанная с упрямой решимостью.
Началось обработка ран. Рядом с диваном были разложены бинты, перекись и спирт. Действия были быстрыми и сосредоточенными. Осторожное разрезание остатков окровавленной рубашки открыло глубокие ссадины на плече и рваную рану на ребрах.
— Будет больно. Терпи.
В ответ последовал лишь приглушенный стон, глаза оставались закрытыми, а челюсти сжались. Когда спирт прикоснулся к ране, тело вздрогнуло, и ладонь непроизвольно сжала колено, впиваясь в ткань. От Уилсона исходил жар, смешанный с запахом пороха и металла. Николас глухо застонал, когда его мышцы сократились от резкого движения, а по свежим бинтам на боку мгновенно расплылось алое пятно.
Но, несмотря на режущую боль, он собственническим жестом обхватил твою талию и притянул тебя к себе на колени, лишая возможности отстраниться.
Его дыхание, тяжелое и горячее, опалило твою шею. Он уткнулся лицом в твои волосы, впитывая твой запах, который за эти две недели стал для него единственным ориентиром в аду. Ты чувствовала, как его тело дрожит от нечеловеческого напряжения, но хватка на твоих бедрах оставалась железной.
Когда ты, захлебываясь слезами, прошептала свою просьбу больше не пропадать, он на мгновение замер. Николас медленно поднял голову, заставляя тебя посмотреть в его затуманенные болью, но все такие же властные глаза, и дал короткий ответ, который прозвучал как финальный выстрел в тишине:
— Ты — мой дом, Габриэлла. Отсюда не уходят насовсем.
Я смотрела на его разбитое лицо, на свежую кровь, пропитавшую бинты, которые я только что наложила, и моё облегчение внезапно сменилось обжигающей, неконтролируемой яростью. Вся та боль, страх и бессонные ночи вырвались наружу единым потоком. Я начала колотить его кулаками по здоровому плечу, не заботясь о том, как жалко это выглядит.
— Идиот! — выкрикнула я, и голос сорвался на хрип. — Ты просто законченный придурок, Николас Уилсон! Ты хоть понимаешь, что ты со мной сделал за эти две недели?
Я оттолкнула его руки, пытаясь встать с его колен, но он держал меня крепко, несмотря на собственную слабость.
— Кретин! — я уже не сдерживала слез, которые градом катились по щекам. — Ты решил поиграть в героя-одиночку? Ты решил, что можешь просто исчезнуть, оставить меня в этом пустом склепе и вернуться полумертвым, ожидая, что я брошусь тебе на шею? Я ненавижу тебя за это! Ненавижу твою самоуверенность и твое молчание!
Я задыхалась от гнева, выплескивая на него всё: и кому, и успокоительные, и тот жуткий сон.
— Ты самый эгоистичный человек, которого я знаю! Ты — придурок, который чуть не сдох, даже не подумав о том, что я буду делать с твоей империей и со своей жизнью!
Я замерла, тяжело дыша и уткнувшись лбом в его грудь, чувствуя, как злость медленно вытекает из меня, оставляя лишь звенящую пустоту.
Николас не перебивал. Он просто слушал мои ругательства, и я чувствовала, как его пальцы всё сильнее сжимаются на моей талии, принимая каждый мой удар и каждое оскорбление как заслуженную кару. Николас хрипло, болезненно рассмеялся, и этот звук, смешанный с кашлем, отозвался вибрацией в его груди, к которой ты была прижата. Он сильнее сжал пальцы на твоей талии, не давая тебе отстраниться, и в его затуманенных болью глазах вспыхнул тот самый знакомый, опасный огонек.
— Всё такая же невыносимая сучка, — прохрипел он прямо тебе в губы, и в этом грубом слове сейчас было больше восхищения и страсти, чем в любом признании в любви.
— Другая бы уже рыдала в углу или молила о пощаде, а ты стоишь здесь, по локоть в моей крови, и продолжаешь осыпать меня проклятиями.
Он зарылся свободной рукой в твои волосы, заставляя тебя запрокинуть голову и смотреть ему в глаза. Его ухмылка стала еще шире, обнажая окровавленные зубы.
— Ядовитая, строптивая... Ты — единственное существо в этом городе, которое не боится меня даже тогда, когда я могу придушить тебя одной рукой. И именно за это я тебя ненавижу так же сильно, как и хочу. Ты думаешь, я бы полз через весь этот ад ради послушной куклы? Нет. Мне нужна была ты. Моя личная головная боль. Моя самая дорогая и яростная проблема.
Он прижался своим лбом к твоему, тяжело дыша.
— Продолжай меня звать кретином, если тебе так легче, Габриэлла. Но не надейся, что это что-то изменит. Ты такая же сумасшедшая, как и я, раз до сих пор не сбежала. Мы оба стоим друг друга.
Слово «подонок» уже жгло губы, оно было готово сорваться с языка вместе с рыданием и накопленной за четырнадцать дней яростью. Я хотела выплеснуть ему в лицо всю свою боль, обвинить его в каждой бессонной минуте, в каждом ударе сердца в той пустой столовой. Но Николас не дал мне договорить.
Он резко сократил расстояние, пресекая мой голос глубоким, властным поцелуем, в котором чувствовался вкус металла, пороха и его нечеловеческого упрямства.
Игнорируя резкую, острую боль в раненом боку, от которой его тело на мгновение напряглось, как стальная струна, он перехватил мои запястья. Не прерывая поцелуя, он мягко, но неоспоримо положил меня на диван.
В следующую секунду он навис сверху, зажимая меня между своим тяжелым телом и прохладной кожей дивана. Я чувствовала, как его горячее, лихорадочное дыхание смешивается с моим, как его кровь пропитывает мою тонкую сорочку, пачкая нас обоих. Он не отрывался от моих губ ни на секунду, вкладывая в этот поцелуй весь тот ад, через который он прошел в порту, и всё то собственничество, которое заставляло его возвращаться.
Николас целовал меня с какой-то яростной жадностью, словно пытался выпить сам мой воздух, чтобы заполнить им свои израненные легкие. Его руки блуждали по моему телу, сминая тонкий шелк сорочки, собственнически и грубо очерчивая изгибы талии и бедер, будто он заново заявлял свои права на каждый сантиметр моей кожи. Его хватка была крепкой, несмотря на слабость, и в этом жесте было всё его нежелание когда-либо снова выпускать меня из этой золотой клетки.
Мои руки лежали на его щеках, пальцы зарывались в жесткую щетину и путались в волосах. Я чувствовала под ладонями жар его биение пульса на его висках — рваное, быстрое, живое. Я прижимала его лицо к себе, боясь, что если отпущу хоть на секунду, он снова растворится в тумане порта, оставив меня одну. Наши дыхания смешались в одно, прерывистое и тяжелое. В этом поцелуе не было места словам или обвинениям — только это обжигающее столкновение двух измученных душ.