36.
Мне снился порт — тот самый сектор 4, о котором я читала в документах Николаса. Я видела его со спины: он стоял на краю причала, окутанный серым туманом, и смотрел на ледяную воду. Я бежала к нему, сбивая ноги в кровь, кричала его имя, но голос тонул в гуле ветра.
Когда я почти коснулась его плеча, Николас медленно обернулся. Его лицо было бледным, как мрамор, а из-под пальто на холодный бетон начала стекать густая, черная кровь. Он посмотрел на меня своим тяжелым взглядом, в котором больше не было жизни, и прошептал:
«Ты опоздала, Габриэлла».
В ту же секунду его силуэт начал таять, превращаясь в пепел, который ветер уносил в сторону города. Я подорвалась на кровати с глухим, хриплым криком, который застрял в горле. Сердце колотилось о ребра так неистово, что, казалось, мониторы в больнице снова начали бы истошно пищать.
Я сидела в темноте спальни, хватая ртом воздух, и пот холодными каплями стекал по моему позвоночнику. В комнате стояла гробовая тишина. Пустая половина кровати Николаса в лунном свете казалась бездонной пропастью. Ужас из сна был настолько реальным, что я физически ощущала холод той самой воды из порта.
— Нет, нет, нет... — прошептала я.
обхватывая себя руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Я вышла из спальни, едва попадая ногами в тапочки, и побрела по темному коридору. В огромном доме Уилсонов стояла такая тишина, что я слышала собственное прерывистое дыхание. На кухне я не стала зажигать верхний свет — хватило тусклой подсветки вытяжки, которая бросала на холодный мрамор зловещие тени. Я чувствовала себя сумасшедшей.
Я подошла к шкафчику, мои пальцы лихорадочно перебирали упаковки, пока не наткнулись на успокоительное, которое мне выписали в клинике. Дрожащими руками я выдавила две таблетки. Налила стакан воды, и звук льющейся струи показался мне в этой тишине грохотом водопада. Я выпила лекарство залпом, прислонившись лбом к холодному борту холодильника.
«Ты сходишь с ума, Габриэлла, — пульсировало в голове. — Ты ждешь призрака. Ты переживаешь за врага, который, возможно, уже мертв».
Я стояла в темноте кухни, обхватив себя руками, и мне казалось, что из каждого угла на меня смотрит пустота. Я ненавидела эту привязанность, ненавидело это здание и этот год. Успокоительное должно было подействовать через пятнадцать минут, но сейчас я просто стояла и смотрела в одну точку, борясь с желанием закричать во весь голос, чтобы просто разрушить эту удушающую, сводящую с ума тишину.
Тишина кухни взорвалась внезапным, оглушительным грохотом. Глухой удар сотряс массивную входную дверь особняка, а следом раздался скрежет металла и тяжелый хлопок. Я замерла, сжимая в руке пустой стакан, а сердце, казалось, просто перестало биться.
В проеме кухонной двери, залитый мертвенно-бледным светом подсветки, возник массивный силуэт. Он тяжело опирался плечом о косяк, и его дыхание — хриплое, прерывистое, с присвистом — заполнило всё пространство, вытесняя запах лекарств.
Это был Николас.
На секунду мне показалось, что мой кошмар продолжается наяву, но резкий, отчетливый запах металла и пороха ударил в нос, возвращая меня в реальность. Он выглядел так, словно действительно восстал из ада. Его пальто было разорвано, а белая рубашка под ним превратилась в жуткое месиво из грязи и темной, почти черной крови. Одна его рука была плотно прижата к боку, и я видела, как сквозь пальцы продолжает сочиться багровая жидкость, капая на идеально чистый мраморный пол.
Он поднял голову. В полумраке его глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас горели диким блеском. Его лицо было в ссадинах и копоти, а на губах запеклась кровь.
— Ты... — голос подвел меня, превратившись в беззвучный выдох. Стакан выскользнул из моих ослабевших пальцев и с дребезгом разбился о пол, но я этого даже не заметила.
Николас попытался сделать шаг ко мне, но его тело качнулось, и он едва не рухнул. На его лице промелькнула та самая знакомая, болезненная и в то же время победная ухмылка.
— Я же сказал... — прохрипел он, едва выталкивая слова через силу. — Ни одна живая душа... не получит то, что принадлежит мне.
Его взгляд на мгновение сфокусировался на мне, полном собственничества и боли, прежде чем он начал медленно оседать на пол. Мой враг, мой кошмар и мой единственный защитник вернулся, и вместе с ним в этот дом ворвалась вся та опасность, от которой он так отчаянно пытался меня укрыть. Я замерла на месте, прижав ладонь к губам.
Сердце, которое мгновение назад едва билось от успокоительного, совершило безумный кувырок и пустилось вскачь. Я не верила своим глазам: передо мной стоял человек, которого я уже похоронила в своих мыслях, который рассыпался пеплом в моих снах.
В следующую секунду я сорвалась с места. Я подбежала к нему, игнорируя осколки стакана под босыми ногами. От него пахло порохом, бензином и тем самым металлическим запахом, который невозможно спутать ни с чем другим.
— Николас! — мой голос сорвался на крик. — Боже, Николас!
Я взяла его лицо в свои дрожащие руки. Его кожа была ледяной и липкой от грязи и запекшейся крови. Я чувствовала пальцами каждую ссадину на его скулах, заставляя его смотреть мне прямо в глаза, не давая ему провалиться в забытье.
— Где ты был эти чертовы две недели?! — выкрикнула я, и по моим щекам хлынули слезы, которые я сдерживала всё это время.
— Ты исчез! Ты оставил меня одну в этом аду! Я искала тебя, я умирала здесь от неизвестности!
Его взгляд был затуманенным, веки тяжелели, но под моим напором он с трудом сфокусировался на мне.
— Посмотри на себя... ты весь в крови! — я в ужасе опустила взгляд на его промокшую рубашку, где багровое пятно продолжало расти. — Что они с тобой сделали? Это Адам? Николас, ответь мне!
Я прижалась своим лбом к его лбу, пачкаясь в его крови, чувствуя его прерывистое, свистящее дыхание на своих губах. В этот момент, мне было плевать, что он мой враг. Мне было плевать на его тайны и его ледяной характер.
— Не смей закрывать глаза! — прошептала я, почти приказывая, как умел только он. — Ты вернулся, слышишь? Ты не имеешь права уйти сейчас.
Он попытался улыбнуться — той самой своей кривой, дерзкой ухмылкой, — и его окровавленная ладонь накрыла мою руку на его щеке, оставляя липкий след. Он был здесь. Он был живой. И эта реальность была страшнее и прекраснее любого сна.
Я стояла перед ним, вцепившись пальцами в его плечи, и чувствовала, как последняя плотина внутри меня окончательно рухнула.
Слезы — горячие, горькие, они оставляли дорожки на бледной коже и падали прямо на его окровавленную рубашку.Это не были слезы бессилия. Это была накопленная за две недели ярость, смешанная с таким облегчением, что у меня подкашивались ноги.
Я плакала от того, что он заставил меня пережить, от того, что я видела те документы в его офисе, и от того, что сейчас он, этот ледяной и непобедимый Николас Уилсон, едва держался на ногах, истекая кровью на моих руках.
— Ты ненавистный... чертов эгоист, — прошептала я сквозь всхлип, а слезы застилали глаза, превращая его лицо в размытое пятно.
Я не вытирала их. Мои ладони, испачканные в его крови, всё так же сжимали его лицо, а слезы продолжали катиться, Николас не ответил. На его изможденном, испачканном в копоти и крови лице проступила та самая знакомая, невыносимо дерзкая ухмылка. В этом жесте, даже сейчас, когда силы покидали его, было столько первобытной власти и собственничества, что у меня перехватило дыхание. Он не стал тратить остатки воздуха на оправдания.
Его окровавленная ладонь резко переместилась с моего бедра на затылок, пальцы грубо зарылись в мои волосы, и он с силой притянул меня к себе. Это был не поцелуй-извинение. Он впился в мои губы с жадностью человека, который вернулся с того света и хочет заявить свои права на единственное, что заставляло его дышать все эти две недели.
Я почувствовала на губах металлический привкус его крови и горечь табака, смешанную с солью моих слез. Поцелуй был отчаянным, тяжелым и властным. Несмотря на то, что он едва держался на ногах, его хватка была железной. Николас целовал меня так, словно пытался выжечь из моей памяти эти две недели тишины, заменяя их своим обжигающим присутствием. Я замерла в его руках, чувствуя, как его горячая кровь пропитывает мою тонкую сорочку, а его сердце бьется о мою грудь — рвано, тяжело, но всё еще по-настоящему.