30.
Прошло уже четыре бесконечных дня. Особняк Уилсонов превратился в холодный, пустой склеп, где эхо моих собственных шагов казалось слишком громким. Николас не ночевал дома все эти ночи. Он не просто исчез — он словно стер себя из пространства, не оставив ни единого сообщения, ни короткого звонка, чтобы обозначить, что он хотя бы жив. Я снова сидела в той же столовой.
Передо мной стояла очередная тарелка с идеальным завтраком, к которому я не испытывала ничего, кроме отвращения. Я медленно, почти машинально ковыряла омлет ложкой, превращая его в бесформенную массу. В голове по кругу, как заезженная пластинка, крутились одни и те же вопросы. Где он может быть столько времени? где он? Заперся в офисе, по горло уйдя в дела клана, Или снова просиживает часы у своего отца, Адама, обсуждая очередную партию в их бесконечной игре за власть?
Но больше всего меня преследовало воспоминание о том странном звонке, который застал нас в доме Адама. Тот момент, когда Николас мгновенно изменился в лице, когда в его глазах промелькнула сталь, а голос стал ледяным. Может быть, его исчезновение напрямую связано с тем коротким разговором? Что, если дела семьи Уилсон приняли опасный оборот, о котором мне не положено знать?
Каждый раз, когда я слышала отдаленный шум мотора на подъездной дорожке, сердце предательски пропускало удар, но это была лишь охрана. Его отсутствие было громче любого скандала. Николас мастерски использовал тишину как оружие, заставляя меня вариться в собственной тревоге и раздражении. Особняк без его тяжелой, подавляющей ауры казался выцветшим, словно из него выкачали весь воздух.
Я отложила ложку, так и не съев ни кусочка. Внутри закипала привычная дерзость, смешанная с горьким чувством неопределенности: он заставил меня ждать, и это был самый эффективный способ вернуть себе контроль над ситуацией. Николас Уилсон знал, как бить по нервам, даже не находясь в одной комнате со мной.
Домработница, тихая и незаметная женщина, которая годами служила в этом доме, подошла ближе, чтобы убрать нетронутые приборы. Она на мгновение замерла, глядя на тарелку, где омлет был превращен в холодное месиво, и в её голосе прозвучало не дежурное почтение, а настоящая, почти материнская тревога.
— Мисс, вы опять ничего не едите, — тихо произнесла она, сложив руки на переднике. — Четвертый день кряду тарелки возвращаются на кухню полными. Нельзя же так изводить себя, вам нужны силы.
Она осторожно взглянула на меня, и в этом взгляде я прочитала сочувствие, которое разозлило меня сильнее, чем если бы она начала меня отчитывать.
— Шеф-повар очень старался, мисс Габриэлла, — добавила она, видя моё молчание. — Может, прикажете принести что-то другое? Фрукты или просто крепкий кофе? Вы совсем побледнели за это время.
Её слова подчеркнули то, что я так тщательно пыталась скрыть: моё ожидание Николаса стало заметно даже прислуге. Она видела, как я вздрагиваю от каждого шороха в холле, и знала, что причина моего отсутствия аппетита вовсе не в качестве еды. В этой пустой столовой её голос прозвучал как напоминание о том, что жизнь в особняке замерла, пока хозяин дома ведет свою невидимую игру.
Я отодвинула тарелку, и звук серебра о фарфор прозвучал в мертвой тишине кухни слишком резко, почти вызывающе. Я подняла взгляд на домработницу, стараясь придать лицу выражение ледяного спокойствия, хотя внутри всё клокотало от неопределенности этих четырех дней.
— У меня нет аппетита, — отрезала я, сложив руки на коленях. — Еда здесь ни при чем, просто... не хочется. Уберите это.
Женщина не сразу потянулась к тарелке. Она задержала на мне взгляд, и в её глазах, обычно покорно опущенных, я увидела тень той самой жалости, которую ненавидела больше всего на свете.
— Но, мисс Габриэлла, — тихо, почти шепотом произнесла она, — вы таете на глазах. Господин Николас... он не обрадуется, если вернется и увидит вас в таком состоянии. Вы же знаете, как он строг к порядку в доме. Пожалуйста, хотя бы глоток сока.
Её упоминание о Николасе ударило под дых. Она сказала «если вернется», а не «когда», и эта случайная оговорка заставила моё сердце пропустить удар.
— Господин Николас сейчас занят делами, и моё питание — последнее, что его волнует, — мой голос прозвучал жестче, чем я планировала. — Свободны.
Домработница лишь печально кивнула, подхватила поднос и поспешно вышла, оставив меня одну в залитой холодным светом зале.
Её слова о том, что он «не обрадуется», эхом отдавались в голове. Она видела то, что я отказывалась признать: его отсутствие превратило меня в бледную тень, которая ковыряет омлет и вздрагивает от каждого шороха на подъездной дорожке. Я сделала небольшой глоток черного кофе, ощущая его привычную горечь, но на этот раз она казалась почти безвкусной.
Чашка в моих руках была теплой, однако это тепло не согревало — внутри меня всё застыло, превратившись в какой-то тугой, нераспутываемый узел. Я смотрела в окно на серый пейзаж и не понимала саму себя. Мои чувства были хаосом. Почему я вообще об этом думаю? Почему я считаю дни и часы его отсутствия?
Николас Уилсон был грубым, властным и непредсказуемым. Он принудил меня к этому браку, он изводил меня своим льдом, а потом обжигал своей страстью. Он был моим врагом по крови и по праву фамилии. По всем правилам логики я должна была наслаждаться этой тишиной.
Я должна была праздновать его отсутствие, занимать особняк своими делами и радоваться, что никто не диктует мне правила. Но вместо этого я сидела здесь, вцепившись в чашку кофе, и чувствовала удушающую тревогу. Почему я переживаю за него? За человека, который, скорее всего, даже не вспомнил обо мне, решая дела?
Это злило меня больше всего. Я ненавидела эту зависимость, эту странную, болезненную связь, которая возникла между нами. Может, это был стокгольмский синдром, а может — просто страх перед неизвестностью. Но глубоко внутри я знала: я боюсь не того, что он вернется и снова начнет командовать, а того, что с ним действительно что-то случилось. «Ты просто боишься потерять свою защиту», — убеждала я себя, но это была ложь.
Я переживала за него. За его тяжелый взгляд, за его редкую, опасную ухмылку, за то, как он прикусывал губу. Я ненавидела себя за эти чувства, но кофе в моей чашке остывал, а я всё продолжала вглядываться в пустую подъездную дорожку, надеясь увидеть там черный автомобиль.