29.
После встречи с отцом, которая оставила на душе тяжелый осадок из-за его вечных ожиданий и ненависти к клану Уилсонов, я чувствовала себя как загнанный зверь. Мне нужно было смыть с себя этот день, эту роль и всё, что связывало меня с Николасом. Когда я встретилась с Ванессой, она сразу всё поняла по моему взгляду.
— Габриэлла, ты на грани, — отрезала она.
— Никаких оправданий. Прямо сейчас мы едем ко мне в загородный дом. Там тишина, лес и ни одной живой души, которая знала бы, кто мы такие.
Я не колебалась ни секунды.
— Едем, — коротко ответила я, чувствуя, как внутри разгорается азарт от этого спонтанного побега.
Мы не стали заезжать за вещами. Я просто бросила свою машину на парковке, пересела к Ванессе, и мы рванули прочь из города. Через час мы уже сворачивали на лесную дорогу. Дом Ванессы, скрытый среди вековых сосен, встретил нас уютным полумраком. Мы зашли внутрь, и я первым делом выключила телефон, бросив его в сумку.
— Ну всё, миссис Уилсон, — улыбнулась Ванесса, подкидывая дрова в камин. — Здесь ты просто Габриэлла. Наслаждайся.
После душа и всех тревог дня этот вечер в загородном доме Ванессы ощущался как глоток кислорода. Мы уютно устроились на пушистом ковре прямо перед камином, в котором весело потрескивали поленья. На лицах — густые косметические маски, в руках — по бокалу терпкого мерло урожая.
— Ты слышала про ту историю в Милане? — Ванесса хитро прищурилась, поправляя халат. — Говорят, Изабелла Риччи сбежала с собственным водителем прямо перед венчанием, прихватив с собой половину сейфа своего «дорогого» папочки. Весь их клан теперь на ушах!
Я искренне рассмеялась, чувствуя, как маска на лице начинает стягивать кожу.
— Серьезно? Изабелла, которая всегда была образцом покорности? Это лучший скандал сезона!
Мы погрузились в мир сплетен, которые не имели к моей нынешней жизни никакого отношения. Обсуждали нелепую коллекцию одежды, которую выпустила дочь одного из сенаторов, смеялись над тем, как Маркони пытался скрыть свою залысину на последнем приеме, и перемывали косточки общим знакомым из университета.
Мы вспоминали наши сумасшедшие поездки, обсуждали планы на лето и то, что в моду снова возвращается безумный неон.
— А видела ту новую яхту у Адриано? — продолжала Ванесса, подливая вина. — Говорят, он назвал её в честь своей собаки, потому что жена запретила называть её именем любовницы.
Мы хохотали до слез, до колик в животе, едва успевая ловить воздух. Маски на наших лицах пошли трещинами и начали осыпаться, но нам было абсолютно всё равно. Я вытирала выступившую влагу из уголков глаз, чувствуя, как с каждым новым взрывом смеха из меня выходит та тяжесть, которую я копила неделями.
Я внезапно осознала, как сильно мне этого не хватало. Простого, живого человеческого тепла, искренности и возможности быть слабой, смешной, настоящей. На ковре у камина, я снова чувствовала себя Габриэллой. Не дочерью мафиози, не фиктивной женой ледяного тирана, а просто девушкой, которая любит глупые шутки и хорошее вино. Я чувствовала, как внутри меня наконец-то расслабляется тугая пружина. Мой смех был моим очищением.
— Ванесса, — выдохнула я, пытаясь успокоить дыхание и улыбаясь так искренне, что заболели скулы. — Спасибо. Я и забыла, что умею так смеяться. Я и забыла, какая я на самом деле.
Ванесса поставила бокал на ковер и внимательно посмотрела на меня сквозь трещинки подсыхающей маски. Её смех затих, сменившись мягкой, почти материнской серьезностью, которая в нашем кругу встречалась реже, чем искренность.
— Знаешь, Габи, — тихо произнесла она, подвигаясь ближе к огню, — я ведь начала забывать, как звучит твой настоящий смех. В последние месяцы, когда мы виделись на этих пафосных приемах, ты была похожа на безупречную фарфоровую статую. Красивая, холодная и... пустая. Ты так вжилась в свою новую роль, так старательно строишь эти стены вокруг себя, что почти позволила им раздавить ту девчонку, которую я знала всю жизнь.
Она протянула руку и легонько коснулась моего плеча, заставляя меня встретиться с ней взглядом.
— Посмотри на себя сейчас. Без охраны за дверью, без фамильных бриллиантов и без необходимости ежесекундно держать удар. Ты живая. Ты настоящая. В тебе столько огня, а ты тратишь его на то, чтобы просто выжить в чужом доме. Пообещай мне одну вещь: что бы ни происходило там, в городе, какие бы маски тебе ни приходилось надевать, ты не дашь им выжечь в тебе эту искру.
Ванесса снова улыбнулась, и в её глазах блеснул лукавый огонек.
— Им всем нужны удобные тени, Габриэлла. Но ты никогда не была тенью. Ты — это то, как ты сейчас хохотала до слез. Ты — это твоя страсть к жизни, а не те обязательства, которые на тебя навесили.
Огонь в камине окончательно угас, оставив после себя лишь седой пепел и едва уловимое тепло. Мы с Ванессой допили вино, и по загородному дому разлилась та особенная ночная тишина, которая бывает только вдали от города. Мы поднялись в спальню и легли, но как только свет погас, а мерное дыхание подруги подсказало, что она уснула, меня накрыло.
Я лежала в темноте, уставившись в потолок, и чувствовала, как внутри туго натягивается невидимая струна. Несмотря на уют и безопасность этого места, тело отказывалось расслабляться. Я ворочалась с боку на бок, кутаясь в одеяло, но липкое предчувствие беды не исчезало. Казалось, сама тишина вокруг дома была слишком напряженной, словно природа замерла перед бурей.
Внутри всё перемешалось в странный, колючий коктейль из непривычной тишины и фантомного шума города, который остался где-то далеко. Чувства были по-настоящему странными: это была не просто усталость, а какое-то пограничное состояние, когда тело уже обмякло в мягкой постели, а разум продолжал лихорадочно сканировать пространство.
Казалось, что само время в этом лесном доме течет иначе — тягуче, как смола, заставляя прислушиваться к каждому вздоху старых стен. Меня не покидало ощущение, что эта тишина — лишь декорация, за которой скрывается что-то важное, что-то, что я упустила из виду. Тревога не была острой, она ощущалась как фоновый гул, мешающий окончательно провалиться в забытье.
Я ворочалась, сбивая простыни, то натягивая одеяло до подбородка, то отбрасывая его, пытаясь найти то самое положение, в котором мысли наконец-то замолчат. Я чувствовала себя так, будто стою на пороге большой перемены, и этот загородный дом — лишь временная станция, где мне дали передышку перед решающим рывком.
Только под самое утро, когда небо за окном из иссиня-черного стало превращаться в мутно-серое, а ледяные узоры на стеклах начали отчетливо проступать в первых сумерках рассвета, моё сопротивление сломилось. Веки отяжелели, и разум наконец-то сдался, погружая меня в глубокий, тяжелый сон без сновидений.