28.
Охранник заметно побледнел. В его глазах отразился неподдельный ужас — он слишком хорошо знал взрывной нрав Николаса и то, что в вопросах, касающихся «его жены», мистер Уилсон сначала стреляет, а потом задает вопросы. Угроза сработала мгновенно: параноидальная ревность Николаса была самым страшным оружием в этом доме.
Он нервно сглотнул и отвел взгляд, не в силах больше выдерживать мой торжествующий напор. Его рука, до этого казавшаяся стальной преградой, медленно и почти покорно сползла с дверной ручки.
— Простите, миссис Уилсон... — пробормотал он, его голос стал надтреснутым и робким. — Я лишь выполнял приказ, я не хотел проявить неуважение. Пожалуйста, не говорите ему ничего подобного. Это будет стоить мне жизни.
Он торопливо, словно боясь, что я передумаю, нажал на ручку и распахнул передо мной тяжелую дверь. В лицо тут же ударил морозный воздух, пахнущий свободой и снегом.
— Благодарю, — бросила я через плечо с ледяной ухмылкой.
Я вышла на крыльцо, чувствуя, как внутри разливается сладкое чувство победы. Моя дерзость снова меня спасла. Я знала, что Николас придет в ярость, когда узнает, что я покинула особняк, но сейчас мне было плевать. уверенно спустилась по ступеням крыльца, чувствуя на себе десятки настороженных взглядов.
Охрана, рассредоточенная по периметру особняка Уилсонов, замерла. Они явно получили приказ не выпускать меня, но никто не посмел преградить путь женщине, которая только что морально раздавила их начальника смены у входа. Я подошла к своему автомобилю, открыла дверь и села за руль, не удостоив их даже поворотом головы.
Боковым зрением я видела, как они переглядываются и тянутся к рациям — через несколько минут Николас узнает, что его «птичка» покинула клетку, но сейчас мне было всё равно. Я нажала кнопку зажигания, и двигатель отозвался мощным, хищным рокотом. Вывернув руль, я резко тронулась с места, обдав стоявших у ворот парней облаком выхлопных газов. Как только ворота поместья остались позади, я нажала на сенсорный экран и включила музыку на полную мощность.
Я вдавила педаль газа в пол, вылетая на заснеженную трассу. Машина летела вперед, разрезая холодный воздух. Я направлялась в единственное место, где могла почувствовать себя не разменной монетой в сделке, а самой собой — к дому своего отца. Дорога к дому отца казалась бесконечной, хотя я выжимала из машины максимум.
Музыка в салоне била по ушам, но в мыслях была оглушительная тишина. С того самого дня, как я надела кольцо Уилсонов и сменила фамилию, между мной и отцом выросла стена. Мы не общались ни разу. Ни единого звонка, ни одного сообщения. Это было условие сделки, негласный пакт: я становлюсь частью вражеского клана, чтобы спасти его дела, а он отпускает меня в этот ад.
Но чем ближе я подъезжала к знакомым кованым воротам, тем сильнее сжималось сердце. Я соскучилась. Невыносимо, до физической боли в груди. Мне не хватало его сурового взгляда, его тяжелой руки на моем плече и того чувства защищенности, которое было у меня до того, как я стала «собственностью» Николаса.
Я въехала на территорию родного поместья. Здесь всё было другим — воздух пах не виски и сталью Уилсонов, а старой кожей и крепким кофе, как в моем детстве. Декабрь засыпал снегом садовые аллеи, и этот пейзаж казался мне самым прекрасным в мире. Я заглушила мотор и несколько секунд просто сидела, вцепившись в руль. Пальцы дрожали.
Моя дерзость, которая помогала мне выживать в доме Николаса, здесь внезапно рассыпалась в прах. Я снова была просто дочерью, которая безумно хочет домой. Выйдя из машины, я почти бегом направилась к крыльцу. Я не знала, как он меня встретит, прогнал ли он обиду за то, что мне пришлось уйти к его врагам, или всё еще злится. Но когда я увидела его силуэт в окне кабинета, слезы, которые я так долго сдерживала перед Николасом, обожгли глаза. Я толкнула дверь, даже не дожидаясь охраны.
Я вошла в холл, и тяжелая дверь за спиной закрылась, отсекая холодный мир Уилсонов. В этом доме воздух был другим — родным. Мой взгляд тут же метнулся к широкой лестнице, и сердце пропустило удар.
С лестницы медленно, с присущей ему тяжелой грацией, спускался отец. Он выглядел таким же статным, но в его глазах, когда он увидел меня, на мгновение отразилось чистое, неприкрытое потрясение. Он замер на ступеньках, не веря собственным глазам. Я не смогла сдержаться.
Вся моя дерзость, вся та стальная броня, которую я так старательно ковала рядом с Николасом, рассыпалась в прах. Я бросилась ему навстречу, взбегая по ступеням, и практически влетела в его объятия, крепко обхватив его руками.
— Папа... — выдохнула я, уткнувшись лицом в его плечо. Знакомый запах его парфюма мгновенно вернул меня в детство, в то время, когда я была под его защитой. — Я так скучала. Ты даже не представляешь, как сильно я по тебе скучала.
Я чувствовала, как его руки, поначалу застывшие от неожиданности, крепко прижали меня к себе. Это были объятия человека, который, несмотря на всю свою суровость и ту сделку, что нас разлучила, продолжал любить меня больше жизни. В этот момент в огромном холле затихли все звуки.
— Габриэлла, девочка моя... — негромко произнес он, и я почувствовала, как его ладонь тяжело и успокаивающе легла мне на затылок.
Я зажмурилась, наслаждаясь этим моментом безопасности. Здесь мне не нужно было воевать, не нужно было доказывать свою силу или отбиваться от едких замечаний. Здесь я была просто дочерью. Мы вошли в кабинет, и тяжелая дубовая дверь с глухим стуком отсекла нас от остального мира. Здесь, среди стеллажей с книгами и запаха старой кожи, время словно замерло. Отец не спешил садиться за стол. Он подошел к окну, и замер на мгновение.
Я видела, как напряжены его плечи. Наконец он обернулся, и вся та суровость, с которой он спускался по лестнице, внезапно исчезла, уступив место бесконечной усталости. Он тяжело вздохнул, и этот звук был полон боли человека, который сам отдал своего ребенка в логово зверя.
— Как ты, Габриэлла? — голос его прозвучал глухо, без привычных командных ноток. — Всё ли хорошо?
Он сделал шаг ко мне, всматриваясь в моё лицо с такой щемящей тревогой, что у меня перехватило дыхание.
— Скажи мне правду, — добавил он тише, сокращая расстояние. — Он обижает тебя? Если этот щенок Уилсон хоть пальцем тебя тронул не так, как подобает мужу... мне плевать на все договоры мира.
Я заставила себя выпрямить спину и встретить взгляд отца с той самой фальшивой уверенностью, которой научилась за последние месяцы. Голос мой звучал твердо, хотя сердце предательски пропустило удар.
— Да, папа, всё хорошо, — произнесла я, слегка пожав плечами, словно речь шла о досадной мелочи. — Не переживай, я держу его на расстоянии. Я не даю ему подойти к себе близко.
Ложь сорвалась с губ легко, но в ту же секунду в сознании, как раскаленная вспышка, возникли кадры нашей ночи. Я почти физически почувствовала жар его тела, его тяжелое дыхание у своего уха и то, как его ледяные после душа руки собственнически сжимали мою талию. Вспомнила вкус виски на его губах и то, как я сама, вопреки всей своей гордости, впивалась пальцами в его плечи, отвечая на поцелуй.
Меня обдало жаром, но я мгновенно, с каким-то ожесточением, оттолкнула эти мысли. Заперла их в самый темный угол памяти, туда, где им и место.
— Он знает свои границы, — добавила я, заставляя себя смотреть отцу прямо в глаза. — Николас понимает, что я — твоя дочь, и ведет себя соответственно.
Я сжала пальцы на подлокотнике кресла, надеясь, что отец не заметит, как дрогнул мой голос на его имени. Отец замер, и его взгляд мгновенно изменился. Он не поверил. Он посмотрел на меня с тем леденящим презрением, которое обычно приберегал для своих самых никчемных врагов.
Его глаза сузились, сканируя моё лицо, задерживаясь на припухшей губе, которую я так тщетно пыталась скрыть. Казалось, он видит меня насквозь, и эта ложь для него — лишь жалкая попытка защитить остатки своей гордости.
— Ты лжешь мне прямо в глаза, Габриэлла, — процедил он, и в его голосе зазвучал опасный металл. — Ты всегда была плохой актрисой, когда дело касалось твоей безопасности.
Я почувствовала, как к горлу подступил ком, но я упрямо вскинула подбородок, выдерживая его тяжелый взор.
— Папа, он меня не трогает, — повторила я, вкладывая в каждое слово всю оставшуюся силу. — Мы живем как чужие люди. Между нами нет ничего, кроме этого проклятого контракта. Он — в своем крыле дома, я — в своем. Мы едва перекидываемся парой фраз за ужином.
Я говорила это так уверенно, что на мгновение сама почти поверила в свою версию. Но внутри всё кричало от обратного. Перед глазами снова всплыл образ Николаса — его мокрые волосы, запах виски и то, как он властно прижимал меня к себе всего несколько часов назад. Память о том, как я извивалась под его телом, обожгла меня, но я сжала кулаки, заставляя эти мысли исчезнуть.
— Он презирает меня так же сильно, как и наш род, — добавила я, надеясь, что эта порция горечи в моем голосе убедит отца. — Для него я — пустое место, тень в его особняке. Не ищи проблем там, где их нет.