31.
Я сделала очередной глоток остывшего кофе, но горечь на языке больше не бодрила. В голове, словно навязчивый шепот, билась одна и та же пугающая мысль, которую я до последнего пыталась отогнать: «А что, если он в опасности?» В мире Уилсонов тишина никогда не была признаком мира — она всегда предшествовала катастрофе.
Николас не из тех, кто исчезает просто так, чтобы «поиграть на нервах». Он слишком ценит контроль. Его четырехдневное отсутствие после того резкого звонка у Адама начало казаться мне не игрой в молчание, а чем-то гораздо более мрачным.
Я смотрела на пустые ворота особняка, и воображение рисовало страшные картины. Вдруг тот звонок был предупреждением? Вдруг сейчас, пока я сижу в безопасности и ковыряю этот чертов омлет, он зажат в каком-нибудь промышленном ангаре или истекает кровью в разбитой машине на обочине? Внутренний голос издевательски твердил: «Какая тебе разница? Он твой враг». Но сердце предательски сжималось.
Я понимала, что если Николасу понадобится помощь, он никогда не попросит её — он будет стоять до конца, захлебываясь собственной гордостью. И эта мысль о его уязвимости, о том, что он может быть один против всех, причиняла мне почти физическую боль.
— Черт бы тебя побрал, Уилсон, — прошептала я в пустоту столовой, чувствуя, как чашка в руках начинает дрожать. Я ненавидела себя за эту слабость, но страх за его жизнь стал сильнее моей гордости. В этот момент я осознала: я готова простить ему любую грубость и холод, лишь бы увидеть, как его черный автомобиль сворачивает на дорожку, и услышать его тяжелые, уверенные шаги в холле.
Я отставила чашку с остывшим кофе и уставилась в окно. Внутри меня бушевал настоящий шторм из противоречивых эмоций, но сильнее всего было одно чувство — я ненавидела привязанность. Больше всего на свете я ненавидела эту нелепую, болезненную связь, которая возникла между мной и человеком, которого я должна была презирать. Привязанность к своему врагу — что может быть абсурднее? Николас был воплощением всего, что я презирала в его мире: властный, холодный, грубый.
А сейчас, когда его не было целых четыре дня, я сходила с ума от этой проклятой тишины. Я с горечью призналась себе: мне не хватает его. Не хватает его тяжелого взгляда, его ледяных прикосновений, которые обжигали кожу. Мне не хватает его, чтобы спровоцировать на спор, чтобы позлить его до предела. Я скучала по той ярости, которую видела в его глазах, когда он терял контроль. Мне не хватало даже его самодовольной ухмылки, которая обещала опасность и проблемы.
Я провела рукой по губам, вспоминая, как он прикусил их той ночью. Мне не хватало его прикосновений, его грубой, собственнической хватки, которая одновременно пугала и возбуждала. Без него я чувствовала себя опустошенной, словно из моей жизни вынули стержень. Я была зла на себя за эту слабость, за эту зависимость. Я ненавидела тот факт, что его отсутствие било по мне сильнее, чем любой его удар. Николас Уилсон знал, как побеждать в своих играх, и сейчас, просто исчезнув, он одержал самую жестокую победу надо мной.
Я отодвинула чашку с остывшим кофе, чувствуя, как тишина особняка начинает буквально давить на барабанные перепонки. Скрывать свое беспокойство за маской безразличия больше не было сил. Когда домработница подошла, чтобы забрать поднос, я подняла на нее взгляд и постаралась придать голосу будничную интонацию, хотя пальцы невольно сжали край салфетки.
— Скажите... — я запнулась на мгновение, подбирая слова. — А вы не знаете, где сейчас Николас? Он не передавал, когда вернется?
Женщина замерла, и в столовой повисла неловкая, тяжелая пауза. Она опустила глаза, избегая моего прямого взгляда, и я увидела, как она крепче сжала ручки подноса. Прислуге в этом доме явно запрещалось обсуждать передвижения хозяина, но в её молчании я прочитала нечто большее, чем простое следование инструкциям.
— Простите, мисс Габриэлла, — тихо ответила она, не поднимая головы. — Господин Уилсон не сообщал персоналу о своих планах. Его машина уехала рано утром четыре дня назад, и с тех пор от него не было никаких распоряжений. Даже начальник охраны кажется... озабоченным.
Она на секунду подняла на меня глаза, и я увидела в них то самое отражение своей тревоги.
— Обычно он оставляет инструкции, если уезжает по делам клана, но в этот раз... всё иначе. Мне очень жаль, мисс.
Её слова о «беспокойстве охраны» прозвучали для меня как приговор. Значит, это не просто игра Николаса, чтобы проучить меня. Это не его способ показать власть. Случилось что-то серьезное, связанное с тем звонком у Адама, и теперь даже те, кто должен знать всё, пребывают в неведении.
Я молча кивнула, отпуская её, и осталась одна, чувствуя, как холод в груди становится почти физически ощутимым. Я коротко кивнула, стараясь сохранить на лице маску вежливого безразличия, хотя внутри всё ледянело от её слов о беспокойстве охраны.
— Хорошо, спасибо, — произнесла я ровным, почти механическим голосом. — Можете идти.
Домработница тихо удалилась, и звук её шагов быстро растворился в глубине особняка, оставив меня в оглушительной тишине столовой. Я смотрела на пустой стул напротив — на место Николаса, которое пустовало слишком долго. Это сухое «спасибо» было единственным, на что у меня хватило сил. Мне не хотелось, чтобы прислуга видела, как мои пальцы дрожат, когда я снова касаюсь края стола.
Моё «хорошо» было ложью — ничего не было хорошо. Если даже охрана пребывала в неведении, значит, ситуация вышла из-под контроля. Я не выдержала. Дрожащими пальцами я выхватила телефон, забыв о всякой гордости и о том, что обещала себе никогда не бегать за ним. В тишине кухни звук набора номера казался оглушительным. Первый звонок. Длинные, мучительные гудки, которые оборвались механическим голосом: «Абонент временно недоступен». Сердце пропустило удар.
Второй. Третий. Я прижимала телефон к уху так сильно, что начал болеть висок. Тот же холодный, безжизненный голос автоответчика. Я набирала его номер снова и снова, доводя себя до исступления. Пятый раз, седьмой... Внутри всё кричало:
«Ответь, Николас! Сними чертову трубку, наори на меня, пригрози, сделай что угодно, только не молчи!»
На десятый раз, когда я в последний раз услышала, что абонент вне зоны доступа, я с силой отбросила телефон на стол. Он проскользил по мрамору и замер. Пустота.
Десять звонков в никуда. Для человека калибра Уилсона отключенный телефон означал либо то, что он находится там, где связь глушат намеренно, либо то, что ему больше некому отвечать. Неведение, усиленное этим механическим голосом, стало почти физически невыносимым. Я обхватила себя руками, чувствуя, как по коже пробегает ледяной озноб.