34.
Наступил десятый день. Десять суток неизвестности. Десять ночей в пустой постели, где запах его табака уже почти исчез, ты снова сидела в той же столовой. Перед тобой стояла тарелка, к которой ты даже не прикоснулась. Истощение — и физическое, и моральное — достигло своего предела.
Ты почти не спала, живя на одном кофе и тех документах из офиса, которые теперь знала наизусть. Образ Николаса, его болезнь, предательство Адама — всё это бесконечной лентой крутилось в голове, выжигая тебя изнутри. Ты сидела, неподвижно глядя в одну точку на стене, когда внезапно почувствовала странный, тяжелый гул в ушах.
Звуки столовой — тиканье часов, шум ветра за окном — начали отдаляться, словно их накрыли толстым слоем ваты. Внезапно в глазах начало стремительно темнеть. Сначала по краям поплыли черные пятна, а затем тьма начала захватывать всё пространство. Ты попыталась ухватиться за край стола, но пальцы стали ватными и чужими, они просто соскользнули с холодного мрамора.
— Мисс?.. — донесся откуда-то издалека встревоженный голос домработницы.
Но ты уже не могла ответить. Сознание, не выдержав этого десятидневного ада, просто отключилось. Твоё тело обмякло, и ты начала медленно сползать со стула. Последнее, что ты почувствовала — это пронзительный холод, окутывающий тебя, прежде чем ты окончательно провалилась в глубокую, спасительную темноту.
Когда ты потеряла сознание, в столовой поднялся настоящий переполох. Пока ты находилась в глубоком забытьи, дом и его обитатели наконец вышли из состояния оцепенения. Домработница, бледная от испуга, выбежала в холл, прижимая руки к груди. Она едва не столкнулась с начальником охраны, который как раз заходил в дом, чтобы проверить посты.
— Марк! Скорее в столовую! — закричала она, и её голос сорвался на истерический шепот. — Мисс Габриэлла... она просто упала! Сползла со стула и не дышит!
Начальник охраны, суровый мужчина, который за эти десять дней сам осунулся от напряжения, мгновенно рванул в залу. Он опустился на колено рядом с твоим неподвижным телом, проверяя пульс на шее.
— Она просто истощена, Анна, — бросил он через плечо, его голос был резким и напряженным. — Десять дней на одном кофе и нервах. Неси воду и аптечку. Быстро!
Домработница бросилась исполнять приказ, но на бегу обернулась, и в её глазах стояли слезы.
— Это всё из-за него, Марк! Десять дней ни слуху ни духу! Как он мог оставить её здесь одну в таком аду? Вы же охрана, вы должны знать, где он!
Марк, продолжая удерживать твою голову, помрачнел ещё сильнее.
— Ты думаешь, мне нравится эта тишина? — процедил он сквозь зубы. — Николас Уилсон не выходит на связь ни по одному каналу. Адам заблокировал доступ к сектору 4. Если он не вернется сегодня... я не знаю, что будет с этим домом.
— Она же любит его..— воскликнула Анна, возвращаясь с водой. — Посмотри на неё, она же тает. Если с мистером Николасом что-то случилось, она этого не переживет.
— Тише ты! — оборвал её охранник, осторожно приподнимая тебя на руки. — Не наше дело — их чувства. Наше дело — чтобы она не умерла до его возвращения. Или до того, как сюда заявятся люди Адама. Неси соли, нужно привести её в чувство.
Они перенесли тебя на диван, и пока домработница суетилась вокруг, Марк отошел к окну и в очередной раз набрал номер, который уже десять дней отвечал «абонент недоступен». Он смотрел на пустую подъездную дорогу, и в его взгляде читалось то же отчаяние, которое сквозило в словах прислуги: этот дом без Николаса был обречен, а ты была первой его жертвой.
Я открыла глаза, и первым, что меня встретило, был невыносимо яркий, мертвенно-белый свет ламп. Потолок казался бесконечно далеким, а звуки вокруг — писк мониторов, шипение кислородного аппарата — доносились словно из-под толщи воды. Тело было свинцовым, я не чувствовала ни пальцев рук, ни ног, только тупую, пульсирующую боль в затылке.
— Тихо, Габриэлла. Не пытайтесь резко двигаться, — раздался спокойный, низкий голос.
Я с трудом сфокусировала взгляд. Прямо передо мной стоял мужчина в белом халате, его лицо выглядело уставшим и серьезным. Он проверял показатели на мониторе, к которому я была подключена десятком проводов.
— Где я?.. — мой голос был едва слышным хрипом, горло обжигало, словно я дышала раскаленным песком.
— В частном блоке семьи Уилсон, — врач подошел ближе, светя мне в зрачки маленьким фонариком. — Вы были без сознания несколько дней. Точнее — в коме.
Организм просто отключился, не выдержав истощения и того колоссального стресса, в котором вы жили последние полторы недели. Мое сердце на мгновение пропустило удар, и монитор тут же отозвался тревожным, учащенным писком.
— Кома? Сколько я... — я запнулась, пытаясь осознать масштаб случившегося.
— Пару дней вы находились в критическом состоянии, — врач поправил трубку капельницы, по которой в мою вену медленно стекал холодный раствор. — Мы ввели вас в медикаментозный сон, чтобы стабилизировать работу сердца и мозга. Ваша нервная система была на грани коллапса.
Я закрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая, горькая слеза. Кома. Пока я была в этой пустоте, мир продолжал вращаться. Десять дней неведения до обморока, и теперь еще несколько дней здесь.
— Николас... — прошептала я, боясь услышать ответ.
Врач на мгновение замер, его пальцы на планшете дрогнули. Он отвел взгляд, и эта секундная заминка была красноречивее любого диагноза.
— Вам нужен покой, миссис Уилсон. Сейчас ваша единственная задача — восстановиться. Охрана на этаже усилена, вы в безопасности.
Он вышел из палаты, оставив меня наедине с ритмичным стуком приборов. Я лежала в этой стерильной тишине, чувствуя себя абсолютно пустой. Эти два дня в стерильных стенах клиники Уилсонов слились в одно бесконечное, серое марево. Время словно замедлилось, растягиваясь под ритмичный писк медицинских приборов.
Моё сознание блуждало где-то в вязком тумане, вызванном капельницами и перенесенным шоком. Лица врачей казались размытыми пятнами, а их голоса — далеким эхом. Но на исходе вторых суток туман начал стремительно редеть, обнажая острые скалы реальности. Память возвращалась ко мне рывками, обжигая, как ледяная вода. Я резко приподнялась на кровати, игнорируя слабость в мышцах и натяжение трубок.
Каждое воспоминание вонзалось в мозг, как осколок стекла. Тот звонок у Адама, мой побег к Ванессе, его холодный душ и пьяная страсть — всё это больше не было набором странных событий. Теперь я видела целостную картину его жертвы.
Я вспомнила, как сидела в его кресле, выпивая виски залпом, и как потом в столовой свет начал меркнуть.
Теперь я понимала, почему моё тело сдалось: оно не выдержало правды о том, что человек, которого я называла врагом, методично сгорал, чтобы выстроить вокруг меня крепость. К вечеру второго дня я сидела на кровати, обхватив колени руками. Глаза жгло, но слез не было — только холодная, кристальная ясность.
Туман рассеялся, оставив меня наедине с осознанием того, что я — наследница его империи и хранительница его тайн. Я знала всё: и про его болезнь, и про предательство отца, и про то, что за дверью этой палаты меня ждет мир, который он купил мне ценой своей жизни.