26.
Я проснулась мгновенно, когда матрас под моим телом ощутимо прогнулся, и кровать качнулась под тяжелым весом. В темноте спальни воцарилась давящая тишина, нарушаемая лишь моим участившимся дыханием. Не успела я прийти в себя, как к моей теплой после сна коже прикоснулось что-то пугающе холодное и влажное.
Это был Николас.
Он только что вышел из душа, но его тело не согрелось — он казался куском льда. Влажная кожа его груди прижалась к моей спине, а с мокрых волос на мою шелковую пижаму упали ледяные капли, заставляя меня вздрогнуть. В воздухе мгновенно распространился резкий, дурманящий аромат дорогого виски, который не смог перебить даже запах мыла. Я замерла, чувствуя, как его тяжелая рука властно ложится мне на талию.
— Что ты тут делаешь? — прошептала я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал от той смеси страха и дерзости, что кипела внутри.
Он не ответил сразу, лишь уткнулся лицом в изгиб моей шеи, обжигая её своим дыханием, которое резко контрастировало с его ледяной кожей. Запах спиртного стал еще отчетливее.
— Ты пил? — добавила я уже громче, пытаясь повернуться к нему, но его хватка была железной.
— Пил, — его голос прозвучал пугающе низко, с той самой хрипотцой, которая появлялась у него только тогда, когда он был на пределе. — В этом доме невозможно оставаться трезвым, Габриэлла. Особенно когда ты ходишь по нему с таким видом, будто тебе принадлежит весь мир. И особенно после того, что ты наговорила мне на улице.
Я поежилась, чувствуя, как мокрая ткань его волос касается моей шеи, а ледяная кожа заставляет меня дрожать мелкой дрожью. Его присутствие было слишком тяжелым, слишком властным.
— Николас, отодвинься, — мой голос прозвучал тише, чем я планировала, но в нем все еще отчетливо слышалась та самая дерзость, которую он так ненавидел. — Мне холодно. Ты весь мокрый.
Я попыталась высвободиться из его захвата, но он лишь крепче сжал ладонь на моей талии, лишая малейшей возможности отодвинуться. Запах виски стал еще острее, когда он подался вперед, прижимаясь ко мне всем телом.
— Холодно? — прохрипел он прямо мне в затылок, и я почувствовала, как его губы изогнулись в той самой опасной ухмылке, которую я видела на улице. — Значит, ты наконец-то почувствовала то, что чувствую я каждый раз, когда ты открываешь свой рот, Габриэлла.
Он не сдвинулся ни на миллиметр. Напротив, его хватка стала почти болезненной, словно он пытался своим холодом потушить тот огонь, который я раздувала в нем весь вечер.
— Потерпишь, — отрезал он, и в его грубом тоне не было ни капли сочувствия. — Я не для того шел сюда из душа, чтобы ты снова начала диктовать мне условия. Лежи и молчи. Я упрямо попыталась вывернуться, игнорируя то, как его ледяная кожа обжигает мою спину сквозь тонкий шелк пижамы. Его рука на моей талии была тяжелой и непоколебимой, как кандалы.
— Я не могу молчать, пока мне холодно, — отрезала я, вскинув подбородок, даже не оборачиваясь к нему. — Твои ледяные игры в «контроль» мне надоели еще в оранжерее твоего отца. Если ты решил утопить свою злость в виски, это твоё дело, но я не собираюсь быть твоей грелкой или громоотводом после холодного душа.
Я чувствовала, как за моей спиной он весь напрягся. Тишина в спальне стала такой густой, что её, казалось, можно было потрогать руками. Декабрьский мороз за окном ощущался не так сильно, как тот холод, что исходил от его мокрого тела.
— Молчать — это не твоё, я уже понял, — прохрипел он, и я почувствовала, как его пальцы чуть сильнее впились в моё бедро, заставляя меня замереть. — Но тебе придется научиться, Габриэлла. Потому что прямо сейчас твой голос — это последнее, что я хочу слышать.
Он придвинулся еще плотнее, буквально вжимая меня в матрас своим влажным, тяжелым телом, и я кожей почувствовала, как под этим холодом пульсирует скрытая, обжигающая ярость. Я резко дернула плечом, пытаясь сбросить его влажную руку, и приподнялась на локтях, наконец оборачиваясь к нему в полумраке. Мои глаза сверкали от возмущения, а голос, несмотря на холодную дрожь в теле, звучал хлестко:
— Я не собираюсь лежать здесь и изображать покорность, пока ты пропитываешь мою постель своим льдом, Николас! — ядовито выплюнула я, глядя прямо в его затуманенные алкоголем и злостью глаза. — Если тебе нужно было остыть после разговора с отцом — ты это сделал. Но я не декорация в твоем доме и не объект для твоих сомнительных методов воспитания.
Я вскинула подбородок, чувствуя, как дерзость снова берет верх над здравым смыслом.
— Тебе холодно? Тебе плохо? Мне плевать. Иди и злись в одиночестве, а меня оставь в покое. Я не могу и не буду молчать только потому, что ты сегодня не в духе. Ты сам выбрал этот холодный душ — вот и наслаждайся им подальше от меня.
Я попыталась оттолкнуть его от себя, упираясь ладонями в его мокрую, ледяную грудь, чувствуя под пальцами бешено колотящееся сердце.
— Уходи, Николас. На сегодня твоего присутствия более чем достаточно. Я не стану молчать, пока ты ведешь себя как последний кретин.
Николас глухо рассмеялся, и этот звук, пропитанный виски и опасностью, заставил моё сердце пропустить удар. В его взгляде не было и капли того контроля, который он демонстрировал за ужином.
— Ты думаешь, я уйду? — прошептал он прямо мне в губы, обжигая их алкогольным дыханием. — После того, как ты весь вечер втыкала в меня иголки? Нет, Габриэлла. Ты сама разожгла этот огонь, теперь не жалуйся, что он тебя опаляет.
Не давая мне вставить ни слова, он накрыл мои губы своими. Поцелуй был резким, требовательным, со вкусом виски и холодной ярости. Я замерла, сжав зубы и упрямо пытаясь отвернуться, упираясь ладонями в его мокрые плечи. Я не хотела отвечать, я хотела показать, что его власть не безгранична.
Почувствовав моё сопротивление, Николас на мгновение отстранился, лишь для того, чтобы в следующую секунду резко, почти до крови прикусить мою нижнюю губу. Вспышка боли обожгла рецепторы, и я невольно охнула, открывая рот.
Это стало той самой искрой, которая взорвала пороховую бочку. Моя дерзость и гнев внезапно переплавились в неистовое, лихорадочное желание ответить. Я впилась пальцами в его влажные волосы, притягивая его к себе, и начала отвечать на поцелуй с той же первобытной страстью, с которой он нападал. В ту же секунду всё изменилось. Его напор стал еще более неистовым.
Николас целовал меня так, словно этот поцелуй был последним в его жизни, словно за окном конец света. Это была уже не просто попытка доминировать — это была отчаянная, жадная потребность обладать каждой частицей меня. Мы слились в этом хаосе из запаха виски, табака и ледяной воды, забыв о вражде и фикции. Теперь в комнате существовала только эта сокрушительная близость, от которой было невозможно спастись.